Несмотря на то, что уже вплотную подошел к восьмидесяти, старик внешне еще довольно крепок: ни работа в сельском хозяйстве практически с детского возраста до шестого десятка, пока не вышел на пенсию, ни безвылазная жизнь в глухой деревне, где сначала не было, понятное дело, даже электричества – телефонную линию и то лет восемь назад только протянули, а газ отсутствует до сих пор, – ничто не смогло его как-то ослабить. Ближе к средним годам он, конечно, перешел на своего рода руководящую работу: был завфермой, бригадиром, управляющим отделением в совхозе, однако и эти должности ведь у нас легким грузом отнюдь не назовешь. Здесь дело, думается, и в его кровном, так сказать, здоровье: вон зубы, по крайней мере передние, хоть и желтоватые, кривоватые, однако ж целые, свои, собственные. Но его физическую крепость связывать лишь с кровью, природным даром – тоже было бы не совсем верно. Я думаю, тут главная причина кроется в следующем: он, невзирая на то, что вот уже девятнадцать лет находится на заслуженном, как говорится, отдыхе, на печке не лежит, а с раннего утра до самой ночи занимается большими и мелкими хозяйственными делами.
Природный газ в его деревню, как уже упоминалось, еще не провели и, потому как у него в дровянике поленьев припасено, как всегда, очень много, эта самая газификация в ближайшей пятилетке и не ожидается. Дров у него, говорю как свидетель, всегда навалом, к их заготовке он относится с громадной крестьянской ответственностью, так же, как к сенокосу, уборке картофеля и т.д. Видимо, сказывается также и многолетний аграрный опыт в коллективном хозяйстве.
Как-то зашел к нему и застал его, конечно же, за работой – шлифованием топорища.
– Что же ты мучаешься? – добродушно говорю, поздоровавшись с ним в знак особого уважения двумя руками. – Дрова вон – расколоты, сложены, высушены, такой спецтопор тебе понадобится точно не раньше, чем через год… – Сам сразу обращаю внимание на то, как красиво, черт побери, получается топорище!.. Оно еще не готово, но результат ясно предсказуем. Перед глазами мысленно пропускаю весь этот созидательный процесс: сначала дед его вручную отпилил, потом другим топором точными, грациозными ударами обтесал, затем выстрогал и сейчас шлифует. По старинке – куском оконного стекла.
– Жи-и-знь же… – Как всегда, коротко ответил на мой длинный вопрос старик, при этом на его обаятельном лице блеснула добрая улыбка. А лицо у него, кстати, не по годам гладкое, будто тем самым острым куском стекла он иногда, когда отгоняет надоедливых мух, слегка, чуть касаясь, проводит и по нему, подравнивает. – Давай, садись. Как живешь-поживаешь-то?
– Хорошо, – отвечаю. – А ты, гляжу, все хозяйствуешь.
– Да-а. А куда денешься…
– Кажись, оторвал тебя от дела. Ты на меня не смотри, продолжай, – разрешаю я, потому что хочу понаблюдать, как дед будет и дальше делать топорище, вкладывая в это всю свою светлую душу.
– Ну, ладно, тогда ты, давай, сиди рассказывай, что да как, а я быстренько отшлифую его, вставлю в топор. – Старик снова взял в свои совсем еще непожилые крепкие руки стекло и топорище.
Сделал несколько точных движений по дереву и добавил:
– Нехорошо, когда что-то недоделанным остается. И… домой зайдем, старуха моя уже чай, наверное, поставила: думаю, увидела, как ты во двор заходил. – Должно быть таким образом извинился перед гостем.
По-моему, он ушел в работу, как говорится, всей головой. Думаю, что так, поскольку, вон, чуть скрутив обветренные губы, начал насвистывать. Прислушиваюсь и обнаруживаю: нет, оказывается, это не простое насвистывание, а извлечение из своеобразной живой трубки какой-то бесконечно долгой, но не надоедливой, с множеством поворотов, еле слышимой, одновременно и знакомой, и незнакомой красивой мелодии. Я уверен, что это – неконкретная какая-то мелодия, а смесь из нескольких: спроси я сейчас у него, что он напевает, думаю, затруднится ответить.
Сам напевает, сам, прищуривая левый глаз, все время проверяет прямоту топорища. Оно, лишь оттого, что дед слегка прикасается краем стекла, особо и не кривится, и не прямится, конечно, однако, вот, делает так. Свистовая мелодия, теряясь в поворотах почти до такого состояния, когда уже думаешь – все, не вписалась, ушла в дебри, заблудилась, но удивительным образом снова возвращаясь на дорогу, по которой шла, продолжалась. Мне уже начало казаться, что если мастер не будет насвистывать, топорище получится каким-то не совсем правильным. И невозможно, наверное, работать с песней с инструментом, у которого ручка кривая...
– Вот, вроде все... – Через некоторое время старик осторожно отложил кусок стекла куда-то рядом, снял рукавицы, а изделие деревянного зодчества оставил в руке – осматривает. Перестал и насвистывать-напевать.
– А стоило ли настолько уж отшлифовывать? – говорю я. – К тому же, сейчас в магазине полно всяких дешевых перчаток, надеваешь их и – никакая заноза не страшна, – намекаю на то, что этот топор-колун как бы не совсем достоин иметь так искусно выполненное топорище.
И действительно: он же – грубейший кусок совсем недорогого у нас в стране металла, за который берешься разве что два-три дня в году, а невзначай мимо ударишь, топорище раз – и сломалось. Я понимаю, когда это топор для настоящего плотника, такие вещи обычно служат долго, у них ручки блестят уже не от стекла, а от постоянного касания человеческих рук.
Сам так думаю, а сам жду от старика примерно такие книжные слова: «В жизни, брат, все должно быть красиво…» Почему-то кажется, что он произнесет именно эти слова. Хотя, знаю почему – ибо он, дед, сам красив, сам к труду относится с большим уважением. И дрова его, вот сижу смотрю, очень симпатично сложены, поленья расположены ровно, мне даже начинает казаться: а не лежат ли они именно в том порядке, в котором находились изначально, когда были одним чурбаном, единым целым. Со стороны посмотреть, так вообще похоже, что это – не временно созданная куча дров, а навека построенное великое сооружение. Знаю, что так великолепно сложенные дрова потом, в процессе сушки, и не начинают валиться, как у некоторых, кому лишь бы побыстрее закончить работу.
И ответил мне старик.
Он сказал следующее:
– Пусть топор лежит с ручкой. А то они … пропадать начинают.
Не стал касаться вопроса нужности-ненужности шлифовки топорища, не стал говорить о красоте.
А я тут же мысленно согласился с дедом: топор без топорища – и на самом деле, наверное, как вещь без хозяина, быстро теряется. Или ухудшается состояние, качество. Как у сломанного автомобиля. Как у человека без семьи.
Топорище готово, установлено в топор. На металлических надутых щеках инструмента весело играют солнечные блики. Мне кажется, что он лежит и мило улыбается. Как человек, наконец соединенный с любимым. Да и не таким грубым он сейчас смотрится. Точно так – если присмотреться, колун же, друзья, – ведь довольно красивая вещь! Когда с топорищем, конечно.
В этой жизни иметь свою пару – тоже красиво, оказывается.
Заходим со стариком в дом пить чай, а то его старуха уже несколько раз нетерпеливо подходила к окну.
Автор: Расуль Сагитов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.