Родной берег 178
Петра притягивали лёгкость, дерзость и тот самый блеск в глазах Киры, который заставлял забыть о скучных приличиях. Она была непосредственной и любопытной в своих действиях .
— А ты рисуешь? — спросила Эмма, задержавшись у одной из картин, когда они пришли в выставочный зал.
— Бывает, — коротко ответил Пётр.
— И где твои работы? — Она повернулась к нему с хитрым прищуром.
— Надежно спрятаны, чтобы никто их не нашел.
Эмма засмеялась. С ней было легко. Она не строила из себя искусствоведа, не пыталась казаться умнее, чем была. Зато она умела слушать, задавать вопросы, улыбаться так, будто этот вечер был самым лучшим в её жизни.
А Пётр тем временем ловко играл роль очарованного Настей племянника в доме Нины Николаевны. Вечером, по возвращении домой он ненавязчиво намекал, что его прогулки связаны именно с Настей.
— Мы с Настей обсуждали картины. Её интерес к искусству приятно меня удивил, — говорил он за завтраком. — Ваша Настя, тётя, действительно интересная собеседница.
Как ни странно, это работало. Нина Николаевна расплывалась в улыбке. Она была довольна.
- Петр не глуп. Но он творческий человек и рядом с ним должна быть здравая, любящая женщина, - Нина Николаевна ждала от Насти понимания. Та, смутившись, согласилась. Нина Николаевна расценила такую реакцию по своему. Ей нравилось Настино смущение.
Девушка опустила взгляд, в груди всё сжалось. Она знала, что молчание только укрепляет иллюзию барыни. Она улучила момент, когда они оказались с Петром одни и прошептала:
— Пётр, я так больше не могу. Я не могу обманывать Нину Николаевну.
Он вздохнул и, кажется, на секунду задумался.
— Я всё ей объясню, обещаю. Но позже. Сейчас не время. Вы же знаете, как она реагирует на любое отклонение от её планов.
Настя покачала головой: Вы ставите меня в очень неловкое положение.
- Пожалуйста, немного терпения.
— Хорошо. Но только недолго, — тихо сказала она.
Он улыбнулся и слегка коснулся её руки.
— Спасибо, - он учтиво поклонился.
Вечером Нина Николаевна, устроившись в своём любимом кресле у окна, наблюдала за Петром, который сидел на диване с чашкой чая в руках. Она давно хотела задать ему прямой вопрос, но знала, что к этому нужно подходить осторожно.
— Петя, — начала она, облокотившись на подлокотник кресла, — как тебе Настя?
Пётр оторвал взгляд от чашки. Этого вопроса он ждал, но отнюдь не обрадовался ему.
— Настя? — он словно не сразу понял, о ком речь. — Очень... милая девушка.
— Только милая? — тётушка прищурилась, явно недовольная таким вялым ответом.
— А что вы хотите услышать, Нина Николаевна? — Пётр улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.
— Я хочу знать, какие у тебя планы, Петя, — почти без обиняков сказала она. — Девушка, как ты сам видишь, скромная, но с достоинством. К тому же она будет тебе хорошей женой. Ты ведь понимаешь, что я не стала бы предлагать тебе кого попало?
Пётр поставил чашку на стол, понимая, что просто так от этого разговора не отмахнёшься.
— Конечно, тётушка, — кивнул он. — Настя действительно хорошая. Но вы же меня знаете. Я не привык торопиться.
Нина Николаевна выпрямилась, стукнув ложечкой о край блюдца.
— В твоём возрасте уже пора определяться, Петя. Ты хочешь сказать, что тебе нужно больше времени?
— Именно, прошло всего две недели, а вы говорите о женитьбе.
- Нет, Петр, нет. Я не заставляю тебя жениться прямо сейчас. Но я хочу знать твой настрой. Меня волнует конечный результат. Не важно, через какое время ты к нему придешь.
- Я думаю, что здесь не стоит торопиться, — ответил он с лёгкой улыбкой.
Тётушка вздохнула, стараясь не показывать раздражения.
— Я хочу, чтобы ты знал, что твоя тётя всегда готова тебя поддержать. В том числе и финансово. Например, на галерею, — добавила она.
Пётр слегка улыбнулся, но внутренне напрягся. Он знал, что за каждой щедростью тётушки стоит её интерес.
— Это очень щедро с вашей стороны, тётя, — искренне ответил он. — Но почему такая благосклонность?
— Потому что я хочу видеть твою жизнь устроенной, — твёрдо сказала она. — Если Настя станет твоей женой, я буду спокойна за тебя и за свой капитал.
Эти слова застали его врасплох. Он ожидал чего угодно, но не такой прямоты.
«Она действительно считает, что может купить моё расположение деньгами?» — мелькнуло у него в голове. Конечно, Настя была хорошей девушкой. Даже слишком хорошей. Но его сердце принадлежало другой.
Он почувствовал, как внутри поднимается лёгкая волна раздражения. Но подавил её. Тётушка была права в одном: без её денег ему пришлось бы несладко.
— Тетя, вы знаете, я ценю всё, что вы для меня делаете. И я понимаю ваши ожидания. Но я не хочу обманывать ни вас, ни Настю.
Она посмотрела на него прищурившись.
— Что это значит, Петя?
— Это значит, что я хочу немного времени. Я должен быть уверен, что она чувствует ко мне то же самое, — ответил он таким тоном, будто сам себе не верил.
— Петя, я даю тебе это время, но знай: такие девушки, как Настя, долго не ждут. И я не позволю тебе играть с её чувствами, — строго сказала она, оставив его наедине с мыслями. Она удалилась в свою комнату. Пётр вздохнул с облегчением.
Он, вернувшись в свою комнату, сразу почувствовал, как тишина уютного пространства навалилась на него, заставляя думать о том, от чего обычно старался убежать. Он мерил шагами мягкий ковёр, останавливался у окна, смотрел на город, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же — к разговору с тётушкой.
«Настя? Она замечательная. Добрая, скромная, умная. Но... не моя», — думал он, сжимая руки за спиной. Неожиданно для самого себя он поймал себя на мысли, что его сердце уже занято. Это было подобно вспышке.
За свои тридцать с лишним лет Пётр ни разу не позволял себе привязаться к кому-то настолько, чтобы это ощущалось, как нечто серьёзное. Да, женщины были. Красивые, умные, талантливые. Но это всегда был фейерверк, короткий и яркий. А потом оставался только дым.
Сейчас всё было иначе. Эмма. Это имя словно тихо звучало где-то в глубине его сознания. Она была другой. В её смехе, манере держаться, во всём её существе чувствовалась жизнь. Её непосредственность и лёгкость, пусть и не всегда изысканные, покоряли. «Она не из моего круга, — напомнил он себе, пробегая взглядом по картинам на стенах. — Ни манер, ни образования. Но как же с ней тепло...»
Пётр сел в кресло. Это было непривычно. Раньше он оценивал людей глазами — их внешность, стиль, манеры. Теперь он чувствовал, как она согревает его изнутри. Эмма была светом. Ярким, настоящим, пусть и местами наивным. Её улыбка заставляла забыть обо всем, её смех снимал груз мыслей. «Она — моё бегство из этого мира, — понял он. — И я бегу к ней».
Он пытался найти изъян в этом чувстве. Он привык сомневаться в себе, в людях, в их мотивах. Но эта эмоция была слишком сильной, чтобы её игнорировать.
«Да, возможно, это чувство временное, — продолжал он размышлять. — Вдруг оно сгорит так же, как и все остальные? Но сейчас я... счастлив». Он поднялся и снова подошёл к окну.
Эмма становилась для него чем-то большим, чем просто увлечением. И пусть он пока не был готов признаться в этом даже самому себе, это чувство уже успело изменить его. С улыбкой на губах он отошёл от окна, на ходу снял пиджак и бросил его на спинку кресла. Завтра он снова её увидит. И это было главным.
--
Время тянулось невыносимо долго. Настя каждое утро просыпалась с тяжёлым сердцем, чувствуя, что находится не на своём месте. Барыня всё чаще приглашала её на чай, спрашивала о настроении, хвалила за старательность. Настя знала, почему Нина Николаевна так мила с ней — она была уверена, что племянник проявляет интерес к Насте. Каждый раз, когда барыня намекала на «близость» Насти и Петра, девушка ловила себя на мысли, что вот-вот скажет правду. Но тут же вспоминала лицо Киры, её отчаянные мольбы: «Потерпи, Настя. Только немного! Ты ведь знаешь, мне действительно важно...»
Настя смотрела на подругу и видела её искреннюю радость. Кира смеялась, рассказывала, как они с Петром гуляли по вечернему городу. — Он такой внимательный, — говорила Кира, её глаза сияли.
Настя молчала. Она не могла ссориться с Кирой, не могла портить их отношения. Но внутри всё кипело. Она чувствовала себя не только обманщицей, но и предательницей по отношению к Нине Николаевне. «Нужно уходить, — думала Настя, сидя вечером у окна своей квартиры. — Я больше не хочу участвовать в этом фарсе». Она не видела другого выхода. Барыня, безусловно, была добра к ней, но это добро основывалось на ложных предположениях. Стоило правде всплыть, и всё это доброжелательное отношение испарилось бы, как утренний туман.
Настя посмотрела на своё отражение в оконном стекле и вдруг осознала: «Действительно, нужно уходить. Уходить от Нины Николаевны, из этого дома, из этой странной ситуации, в которой её молчание превращалось в соучастие».
Она глубоко вздохнула, словно сбросила с плеч тяжёлое покрывало, и вытащила из ящика газету — ту самую, которую зачем – то оставила «на всякий случай». И вот этот случай настал.
Листая страницы с объявлениями, она пробегала глазами варианты: работа в магазине, кассир в кафе, помощник на складе. Ничего грандиозного. Но теперь она смотрела на это иначе. «Почему бы и нет?» — подумала она. Да, это не мечта всей жизни, и оплата далека от той, что платила Нина Николаевна, но главное — начать.
Грин-карта и скромное образование давали ей небольшой, но шанс. И этого шанса было достаточно, чтобы что-то изменить.
Решение созрело. Настя отложила газету и впервые за долгое время почувствовала лёгкость. Она знала, что делать. Но рассказывать ли об этом кому-то? Нет, зачем? Даже Кире. Особенно Кире.
Она уже представляла, как подруга начнёт убеждать её остаться, обещать, что всё скоро наладится, и отговаривать от, как ей покажется, глупости. А глупостью было как раз оставить всё, как есть.