Окончание воспоминаний бывшего гвардейского сапёра Владимира Ивановича Фелькнера
Выступив 5-го июля из Липно, гвардейский корпус 7-го числа прибыл к Осьеку, где должен был перейти Вислу, по устроенным здесь понтонным мостам. Утро было прекрасное и солнце ярко, освещало окрестность. Фельдмаршал (Паскевич) и великий князь (Михаил Павлович), в сопровождении блестящей свиты расположились в предмостному укреплении, окруженном большим числом зрителей, между которыми было и несколько прусских офицеров.
Мимо их, в четыре часа пополудни, направились на мосты сперва полки гвардейской кавалерии, а за ними и гвардейская пехота, с ее артиллерий и с саперным взводом в голове. Последний, перейдя мост, имел удовольствие найти товарищей саперов, занятых постройкой другого предмостного укрепления, но должен был, не останавливаясь следовать далее с гвардейским корпусом.
Я остановился, чтобы полюбоваться величественным видом перехода войск через мосты, по которым бесконечной лентой тянулись солдаты всех оружий, артиллерии, парки и обозы. Пройдя с версту, мы встретили на дороге значительное болото, которое должно было заваливать для прохода артиллерии.
Эта работа заняла нас до двух часов ночи, и только после окончания оной добрели мы, в совершенной темноте, до гвардейских бивуаков, в полуверсте от местечка Рацёнжа, где расположились главная квартира фельдмаршала и штаб его высочества. На другой день, утром, гвардия была переведена вперед на четыре версты, к селению Сержхово, где взвод мой был поставлен подле Финского стрелкового батальона.
14-го июля 1831 года приказано было всей армии на следующий день выступить в поход.
15-го июля, рано утром, наш батальон выступил в поход в голове гвардейского корпуса и проследовал следующие дни в Лович, куда прибыл 21-го июля. В продолжение этих 5 дней дождь не переставал лить и привел в ужасное состояние просёлочная дороги, пролегавшие во многих местах через топи, леса и овраги, наполненные дождевою водой. Надлежало их исправлять по возможности скорее, а между тем часто не было под рукой необходимых материалов.
В некоторых местах встречались такие топкие места, что положенные на них фашины совершенно проваливались в глубину, при проходе частей войск, в особенности кавалерии, и саперы вынуждены бывали снова начинать эту работу Данаид. Усталые от работ и переходов, промокшие до костей, приходили они поздно вечером на места ночлегов и зачастую бивуакировали в местах окруженных болотами, не имя возможности даже хоть несколько осушиться или обогреться у костров, не горевших от сырости дров, а только тлевших, распространяя густой дым.
20-го июля мне было поручено "устроить с командой саперов, переправу через болото", пролегавшая через которое, дорога, была совершенно размыта дождями. Когда работа приходила уже к окончанию, подъехал ко мне фельдмаршал, в сопровождении двух адъютантов, и остановившись, расспрашивал меня о подробностях работы.
Мне в первый раз случилось говорить с победителем персов и турок, совершившим столько славных подвигов. Он казался озабоченным, говорил отрывисто и рассеянно. На нем был изношенный серый плащ, на голове белая кавказская фуражка, а в руках казачья нагайка, которою он беспрестанно помахивал.
В тот же день, вечером, батальон получил приказание выступить в ночь в Лович, для поступления в распоряжение начальника инженеров действующей армии, инженер-генерал-майора Дена (Иван Иванович).
Батальон расположился бивуаком подле Ловича, который, после долгого странствования по грязным местечкам и бедным польским селениям, показался нам очень красивым и приветливым. В нем заметно было большое оживление: на городской площади бивуакировади два батальона Несвижского карабинерного полка и играла полковая музыка.
Городское польское население всюду плохо скрывало свое неприязненное к русским чувство; но евреи и немцы, по большей части переселенцы из Пруссии, которых много во всех почти польских городках и местечках, радостно нас встречали, как избавителей от нестерпимых обид и притеснений со стороны поляков с самого начала возмущения.
С шляхтой и многочисленным классом фанатических польских ксёндзов мы не могли сходиться и ужиться, и их неприязнь к нам, сдержанная лишь страхом, выказывалась при каждом удобном случае.
Поселяне же, по большей части, относились к нашим солдатам даже дружелюбно, и несмотря на крайнее разорение свое, часто добродушно угощали их и делились с ними последним, что у них оставалось. Часто приходилось нам слышать от них, с самого вступления нашего в Царство Польское:
"Разве мы виноваты в восстании против русских? Оно произведено нашими шельмами-панами, которые нас всегда притесняли, а теперь вконец разоряют и грабят, и под угрозой смерти силой заставляют идти сражаться против вас".
22-го июля прибыл в Лович фельдмаршал и остановился в нём со своею главною квартирой. В Ловиче узнали мы о беспорядках, происходивших на днях в Варшаве, где стала образовываться контрреволюционная партия.
Воспользовавшись, наконец, наступившею более благоприятною погодой, отправился я, 23-го июля, утром, в "Аркадию", известное имение князя Радзивилла, лежащее в четырех верстах от Ловича, о котором упоминает французский поэт де Лилль в своей поэме "Les Jardins" (Сады). Подъезжая к парку, мы были встречены звуками военной музыки полкового хора Луцкого гренадерского полка, из авангарда армии, состоящего под начальством генерала графа Витта (Иван Осипович), бивуак которого был расположен у самого замка.
Замок, по наружности, не представлявший ничего особенно замечательного, вмещал в себе много отличных предметов изящных искусств, прекрасные оригинальные картины знаменитых мастеров итальянской и фламандской школ, а также хорошие мраморные группы и статуи. Обстановка комнат замка свидетельствовала о тонком вкусе основательницы "Аркадии", княгини Елены Радзивилл, женщины во многих отношениях весьма замечательной.
К Луцкому гренадерскому полку, занимавшему "Аркадию", равно как и к другим полкам бывшего литовского корпуса, прикомандированы были с начала кампании гвардейские офицеры для командования ротами, так как офицерам этих полков, по большей части польским уроженцам, или литвинам, нельзя было вполне доверять. "Аркадия" была крайним передовым пунктом, занятым авангардом армии.
Около, лежащего в 2-х верстах от него впереди другого замка князей Радзивиллов, Неборова, один гусарский полк и два полка казаков содержали аванпостную цепь против польской армии. 24-го июля, после обеда, в обществе нескольких товарищей, отправился я верхом через "Аркадию" в Неборов, чтоб осмотреть замок его. Подъезжая к нему, попались к нам навстречу два казака, скакавшие во весь опор с аванпостов с донесением к начальнику авангарда о наступлений неприятельских колонн. Вслед за тем мы могли уже различать их вдалеке.
Следовало ожидать сражения и мы в карьера поскакали назад к своему батальону.
Ни доезжая "Аркадии", встретили мы несколько полков нашего авангарда, подвигавшихся навстречу неприятелю, а за ними фельдмаршала, верхом, в сопровождении многочисленной свиты. Перед Ловичем попались нам гвардейские уланы, утром того же дня пришедшие из Августовского воеводства, где находились в отряде генерала Герштенцвейга (Александр Данилович); за ними тянулись от города полки гвардии и гренадер.
Канонада со стороны "Аркадии" становилась очень живою и предвещала очень нетерпеливо всеми ожидаемое решительное сражение с мятежниками. В это время большая деревянная ветряная мельница, из которой солдаты всех полков вытаскали украдкой подпорки и стойки для бивуачных костров, обрушилась с страшным треском, но никого, к счастью, не ушибла, возбудив взрыв общей веселости.
Канонада продолжалась еще около часа, но с наступлением сумерек замолкла совершенно, и войска, еще раз обманутые в своих ожиданиях, получили приказание разойтись по своим бивуакам и лагерям.
Около полуночи, гвардейский и гренадерский корпуса получили приказание перейти реку Бзуру, по пяти понтонным мостам, и занять позицию около "Аркадии", по дороге из Ловича к Болимову, что и было исполнено к 4 часам утра. Отсюда корпуса эти готовились двинуться вперед, чтоб отбросить неприятеля далее, как получено было известие, что последний, вероятно озадаченный столь быстрым переходом русской армии на правый берег реки Бзуры, оставил Неборов и сосредоточил свои силы у местечка Болимова.
Фельдмаршал, достигнув своей цели "удалить поляков от нашей армии", не заблагорассудил вступить с ними в сражение. Главные силы наши заняли прежнюю свою позицию при "Аркадии", а авангард - Неборов.
С выводом из Ловича главной квартиры, город, до того столь оживлённый, заметно опустел. При трассировке укреплений, я заходил в построенный великим князем Константином Павловичем у въезда в город небольшой, готической архитектуры, замок, с тенистым садом, подаренный им в последствии польской службы генералу Клицкому (Станислав).
В нём находилась очень хорошая библиотека отборных книг, мебель во вкусе средних веков, а из стрельчатых окон примыкавшей к замку трехэтажной готической башни открывался прекрасный вид на город и его окрестности.
Часть тенистого парка, принадлежащего к замку, отходила под укрепления, и для этого пришлось вырубить много пирамидальных тополей. Работы по насыпке брустверов начались 26-го июля, и на них приказано было высылать ежедневно, кроме должностных, все наличное число нижних чинов трех саперных батальонов. Мне поручена была постройка люнета № 1 и сплошного от него бруствера до моста на Бзуре.
Саперы принялись со всегдашним своим усердием за работу, которая была утомительна от продолжавшихся с некоторого времени сильных жаров и густого дыма, стлавшегося от большого числа земляных печей, устроенных за городскою заставой для печения, по распоряжение фельдмаршала, для армии и гвардии хлеба и сухарей.
28-го июля, когда почти все саперы были на работе, а в лагере их музыканты обедали, от искры занесенной ветром с кухни, загорелся один из музыкантских соломенных шалашей. Пламя, с неимоверною быстротой распространившись на все прочие шалаши, истребило их в несколько мгновений, причём сгорели все музыкантские амуничные и собственные вещи и расплавились почти все музыкальные и медные инструменты и сигнальные рожки.
Мы очень сожалели, что лишились своего прекрасного хора музыки, считавшегося лучшим из всех гвардейских медных хоров.
2-го августа фельдмаршал, вследствие показаний дезертиров, ожидал нападения польской армии, и, прибыв в "Аркадию", где была главная квартира великого князя Михаила Павловича, приказал собраться туда всем главным начальниками войск, для передачи им приказаний к предстоящему сражению.
В 5 часов получено было известие, что польская армия отступает от Болимова к Варшаве. Авангард графа Витта, усиленный гренадерским корпусом и дивизией кирасир, под личным распоряжением графа Толя (Карл Федорович), начал преследование неприятеля 3-го августа, рано утром.
Ночью гвардейский саперный батальон выступил из Ловича и присоединяясь в "Аркадии" к гвардейскому корпусу, получил приказание отправиться вперед, для исправления моста на реке Равке, разрушенного поляками, после чего он помогал 1-му саперному батальону навести понтонный мост на реке Бзуре.
В это время послышалась канонада и сильный ружейный огонь, по направлению от селения Шиманова. После починки моста батальон был остановлен на время в Болимове, у отлично построенных поляками укреплений, а затем, в полночь, также прибыл к еще пылавшей деревне Шиманово и расположился на бивуаке. Когда происходила при этом имении авангардная стычка, граф Ностиц (Григорий Иванович), с гвардейскою легкою кавалерийскою дивизией, наткнулся, влево от нашего авангарда, на арьергард мятежников, бывший под начальством генерала Уминского.
Произошло жаркое кавалерийское дело, в котором лейб-гвардии гусарский полк потерял несколько офицеров убитыми и раневыми и до 100 нижних чинов. В числе первых был убит поручик Шимановский. Поляки, считавшие его, по фамилии, за своего земляка, тогда как он был природный русский, говорили потом, что так должны погибнуть все изменники отечества, против него сражающиеся.
Вечером провели мимо нас несколько пленных польских солдат, разбегавшихся при занятии нами Шиманова; один из них укрылся и был найден в болоте, с впившимися в него пиявками.
5-го августа, в полдень, авангард армии, под начальством генерала графа Витта, производя рекогносцировку к стороне Варшавы, встретил польский отряд из двух батальонов пехоты, при двух орудиях, и из нескольких эскадронов кавалерии, производивших одновременно рекогносцировку против нас.
Искусными распоряжениями генерала Берга (Федор Федорович), бывшего при нашем авангарде, польский отряд был отрезан нашею кавалерией от Варшавы. При этом один из старых и лучших польских отрядов был совершенно истреблен, и только весьма немногим кавалеристам удалось спастись бегством.
Кроме убитых на месте, слишком 1300 человек было взято нашим авангардом в плен, и в числе их командовавший польским отрядом полковник Галлуа, француз, недавно вступивший в польскую службу. Когда его брали в плен, он сказал офицерам нашим: "Messieurs! laissez moi la vie, c’est mon premier dèbut avec cette canaille!" (Господа! оставьте мне жизнь, это моя первая стычка!).
6-го августа обеим минёрным ротам приказано было выступить рано утром из Венжовиц, в голове гвардейского корпуса, для исправления дорог, а роте его величества провожать весь обоз армии. Фланговое движение гвардии и гренадер на Надажин было произведено фельдмаршалом с целью отрезать сообщение Варшавы с западными и южными воеводствами Царства Польского, из которых революционное правительство получало наиболее вспомогательных средств для ведения войны против русских.
После лившего накануне целый день сильного дождя, густой туман закрывал местность, и увязая в грязи, мы прошли в полдень местечко Надажин, в 21-й версте от Варшавы, где уже нашли главную квартиру армии, и присоединились к бивуакам гвардейского корпуса, расположившегося в одной версте от местечка. Авангард занял Рашин, а казаки - все дороги, ведущие к Варшаве, этому гнезду польских революционеров.
Все ожидали, что через несколько дней будет положен конец их крамолам и что со взятием Варшавы "революционная гидра будет раздавлена". От этого общее настроение было веселое, и до поздней ночи музыка и хоры песенников лейб-гвардии Преображенского полка, справлявшего свой подковой праздник, оглашали бивуаки гвардейского корпуса, занимавшие большое пространство по обеим сторонам шоссе.