Утро выдалось на редкость солнечным. Я сидела за кухонным столом, любуясь, как золотистые лучи играют на новых обоях. Сергей, мой муж, неторопливо помешивал ложечкой чай, и мы строили планы на выходные – обычное субботнее утро в нашем новом доме.
– Может, начнём с детской? – предложила я, представляя, как уютно будет в маленькой комнате с окнами на восток. – Обои я уже присмотрела, такие нежно-голубые...
Сергей улыбнулся, но ответить не успел. Входная дверь распахнулась так резко, что звякнула китайская подвеска – подарок моей мамы на новоселье. На пороге кухни возникла Галина Петровна – моя свекровь. Она была в своём любимом зелёном костюме, том самом, который надевала на все важные мероприятия. Сердце ёкнуло – ничего хорошего этот визит не предвещал.
– Доброе утро, – процедила она, даже не взглянув в мою сторону.
Её рука нырнула в необъятную сумку и вытащила какой-то конверт. Белый прямоугольник лёг на стол между чашками, как незваный гость на семейном празднике.
– Что это, мама? – Сергей отставил чашку, и я заметила, как дрогнула его рука.
– Это, сынок, официальное требование. – Галина Петровна расправила плечи. – Я имею право на долю в этом доме. По закону.
Чай в моей чашке остыл моментально. Я смотрела на конверт, не веря своим ушам. Мы копили на этот дом пять лет. Каждую копейку откладывали, отказывали себе во всём... А теперь?
– Галина Петровна, но как же... – начала я, но свекровь перебила меня властным жестом.
– Марина, ты здесь вообще ни при чём. Это семейное дело. – Она повернулась к сыну. – Серёжа, я всё узнала. Мне полагается часть имущества. И я буду за неё бороться.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Все наши планы, мечты о детской, уютные вечера в своём доме – всё начинало рушиться, как карточный домик. Сергей сидел неподвижно, будто громом поражённый.
– Мам, давай поговорим... – наконец выдавил он.
– Говорить тут не о чем. – Галина Петровна постучала наманикюренным пальцем по конверту. – Здесь всё написано. У вас есть неделя на размышления. – Она развернулась и направилась к выходу, чеканя шаг по нашему новому паркету.
Звякнула подвеска, хлопнула дверь. В кухне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Я смотрела на мужа, не зная, что сказать. В его глазах застыло растерянное выражение маленького мальчика, которого предал самый близкий человек.
Солнце всё так же заливало кухню, но теперь его лучи казались холодными и безжалостными. Они высвечивали каждую трещинку, каждый изъян на столешнице, словно насмехаясь над нашими мечтами о идеальном доме. Конверт так и лежал между нами – белый прямоугольник, разделивший наше "до" и "после".
Конверт с требованием будто отравил воздух в доме. Прошло три дня, но его незримое присутствие ощущалось во всём: в том, как Сергей избегал смотреть мне в глаза, в том, как я вздрагивала от каждого телефонного звонка.
В тот вечер мы сидели в гостиной. Я листала журнал, не вчитываясь в строчки, а Сергей делал вид, что смотрит телевизор. Звонок в дверь прозвучал как выстрел.
– Я открою, – тихо сказал муж, и по его ссутулившимся плечам я поняла – он знал, кто пришёл.
Галина Петровна вплыла в комнату, как королева на бал. Села в кресло, положив сумку на колени, и начала разглаживать несуществующие складки на юбке.
– Серёженька, – её голос источал мёд, от которого у меня свело зубы. – Ты подумал о том, что я сказала? О своём долге перед матерью?
Я сжала журнал так, что страницы затрещали.
– Мам, давай не сейчас... – начал Сергей, но она не дала ему договорить.
– А когда, сынок? Когда твоя жена окончательно настроит тебя против родной матери? – Она бросила на меня взгляд, полный притворной жалости. – Я же вижу, как она не понимает важности семейных ценностей. Как она отдаляет тебя от меня...
– Галина Петровна! – я не выдержала. – Как вы можете...
– Вот видишь, Серёжа? – Свекровь картинно всплеснула руками. – Она даже не даёт мне поговорить с собственным сыном! А ведь я столько для тебя сделала... Помнишь, как недоедала, чтобы купить тебе тот синий костюмчик на выпускной? Как ночами не спала, когда у тебя была ангина?
Я видела, как Сергей съёживается в кресле. Каждое слово матери било точно в цель, задевая струны его души, которые я даже не знала.
– А теперь ты готов оставить меня без поддержки, без защиты... – Галина Петровна промокнула сухие глаза платочком. – Ради женщины, которая даже не хочет понять твою мать!
– Мама, перестань... – голос Сергея дрожал.
– Нет уж, сынок, ты должен знать правду. – Она поднялась, расправляя плечи. – Либо ты думаешь о матери, либо... что ж, значит, я была плохой матерью. Значит, все мои жертвы были напрасны.
Она направилась к выходу, но у двери обернулась:
– Подумай, Серёженька. Подумай о том, что важнее – мать, которая отдала тебе всю жизнь, или... – она не договорила, но её взгляд в мою сторону сказал всё.
Когда дверь за ней закрылась, в комнате повисла тяжёлая тишина. Сергей сидел, опустив голову, и я видела, как подрагивают его пальцы. Мне хотелось подойти, обнять его, но что-то удержало меня. Невидимая стена, которую только что возвела между нами его мать, казалась непреодолимой.
В спальне горел только ночник, отбрасывая тревожные тени на стены. Я лежала, глядя в потолок, когда Сергей наконец заговорил:
– Прости меня.
Я повернулась к нему. В полумраке его лицо казалось осунувшимся, постаревшим.
– Я больше не могу так, Серёжа, – мой голос дрогнул. – Или ты решаешь что-то прямо сейчас, или... я уйду. У меня просто нет сил.
Он резко сел на кровати:
– Что ты имеешь в виду?
– А ты не понимаешь? – я тоже поднялась. – Твоя мать требует долю в доме, манипулирует тобой, а ты... ты просто позволяешь ей это делать!
– Но она же моя мать...
– А я твоя жена! – я почувствовала, как слёзы подступают к горлу. – И я не собираюсь всю жизнь быть второй после твоей матери. Выбирай, Серёжа. Сейчас.
Он долго молчал. Я слышала его тяжёлое дыхание, чувствовала, как он борется с собой. Потом он встал и начал одеваться.
– Куда ты? – испугалась я.
– К матери. Прямо сейчас.
Было пять утра, когда он вернулся. Я не спала, сидела на кухне с остывшим чаем. Он вошёл – прямой, будто проглотил штык, с решительным выражением лица, которого я у него никогда не видела.
– Я всё сказал ей, – его голос звучал хрипло. – Сказал, что она больше не будет управлять моей жизнью. Что я люблю её, но моя семья – это ты. И если она не может это принять...
Он опустился на стул, закрыв лицо руками:
– Знаешь, что она ответила? "Ты пожалеешь об этом, сынок. Родную мать на чужую женщину променял". А я смотрел на неё и впервые видел не маму, а... манипулятора. Просто манипулятора.
Я осторожно положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, поймал мою ладонь:
– Прости, что не сделал этого раньше. Я как будто проснулся. Всю жизнь она дёргала за ниточки, а я и не замечал.
За окном занимался рассвет. Новый день. Я смотрела на мужа и видела, что передо мной уже не тот растерянный мальчик, который боялся обидеть маму. Передо мной был мужчина, который наконец-то сделал выбор.
Тёплый весенний ветер играл с простынями, которые я развешивала во дворе. Белоснежные полотна надувались, словно паруса, создавая иллюзию движения, свободы. Последние дни выдались на удивление спокойными – впервые за долгое время мы с Сергеем снова начали улыбаться.
И тут я увидела её. Галина Петровна стояла у калитки, сжимая в руках неизменную сумку. Она заметно осунулась, строгий костюм висел мешком, а в волосах, обычно безупречно уложенных, проглядывала седина, которую она раньше так тщательно закрашивала.
– Проходите, – сказала я, удивляясь тому, как ровно звучит мой голос.
Она медленно прошла по дорожке, будто впервые видела наш сад. Остановилась у куста сирени, который сама же подарила нам на новоселье.
– Принялся, – произнесла она тихо, касаясь набухших почек. – А я думала, засохнет...
В кухне она села на самый край стула, словно готовая в любой момент сорваться и убежать. Достала из сумки знакомый конверт, положила на стол. Я молча поставила чайник.
– Я забираю заявление, – её голос звучал глухо. – Но не думай, что я смирилась. Просто... – она замолчала, подбирая слова. – Просто я поняла кое-что.
Я налила ей чаю с лимоном, как она любит. Раньше мы часто сидели вот так, пили чай, обсуждали рецепты. Когда всё изменилось?
– Знаешь, – вдруг сказала она, глядя в окно на колышущиеся простыни, – когда Серёжке было пять, он заболел воспалением лёгких. Я не спала неделями, выхаживала его. Температура под сорок, врачи руками разводят... А я сидела рядом, держала его маленькую ручку и думала – только бы выжил. Только бы дышал. Ничего больше не нужно.
Её пальцы нервно теребили край скатерти.
– Я всю жизнь так и жила – только бы он дышал, только бы был здоров, только бы счастлив... А теперь вот поняла – задушила своей заботой. Совсем задушила.
Чай остывал нетронутым. За окном садилось солнце, окрашивая белые простыни в розовый.
– Он всё ещё ваш сын, – сказала я мягко. – Просто...
– Просто он вырос, – закончила она фразу. – А я не заметила. Для меня он всё тот же мальчик с температурой, которого нужно спасать. – Она горько усмехнулась. – От всего спасать. Даже от счастья.
Когда вечером вернулся Сергей, я рассказала ему о визите матери. Он долго сидел молча, теребя обручальное кольцо.
– Знаешь, – наконец произнёс он, – когда я был маленький, мама читала мне сказку про птицу, которая так сильно любила своего птенца, что не давала ему летать. Всё кормила его, грела, защищала... А потом пришла зима, и птенец погиб – он так и не научился сам добывать пищу. – Он посмотрел на меня. – Я только сейчас понял, о чём эта сказка.
В тот вечер мы впервые за долгое время снова говорили о будущем. О детской с нежно-голубыми обоями. О качелях, которые поставим во дворе. О том, как научим своих детей летать – осторожно, но уверенно.
Галина Петровна теперь приходит реже. Здоровается сдержанно, но без прежней враждебности. Иногда приносит пирожки – "как раньше". Я знаю – она не простила нас до конца. Возможно, никогда не простит. Но главное – мы научились ставить границы. И в этих границах наша семья наконец-то может дышать свободно.
А сирень у калитки – та самая, что она подарила – зацвела этой весной особенно пышно. Словно хотела сказать: жизнь продолжается. И она прекрасна, даже когда не идёт по нашему плану.