Этой книгой хочется делиться. Книга действительно выбивается из всей литературы последних десятилетий. Книга настоящая, о вечном: о жизни и смерти, о любви и войне, о возрастах человека и о связи времен. И ни слова о политике. Оппозиционных взглядов автора в книге вы не найдете*, там вся фишка в том, что время живет своей жизнью, ясно только, что в начале повествования герой отправляется на войну в Пекин и Тяньцзин (ихтэуаньское восстание). И хотя с 1995 года Михаил Шишкин живет в Швейцарии, роман написан на прекрасном русском языке. Я увидела в книге несколько тем, которые причудливо переплетаются между собой. Покажу вам основные.
*Яндекс рядом с именем Шишкина тут же заботливо предлагает почитать о Сорокине, Улицкой (иноагент), Акунине (иноагент). Профессиональных хулителей России не поддерживаю, книги Сорокина, на мой взгляд, отвратительны со всех точек зрения. Не хочу ничего знать о взглядах Шишкина на Россию (они мне и вам очень не понравятся), отдам дань ему как автору «Письмовника», как, например, отдаю дань таланту эмигранта Бунина, многое ненавидевшего в России и русском народе. Я считаю: человек, пишущий на русском языке, продолжает любить Россию, что бы он ни говорил, и мне жалко своего времени — статья уже была почти готова, когда я решила все же поинтересоваться отношением автора к России, так что с этой книгой я вас все равно познакомлю. Еще раз: политики и ненависти в книге нет совсем.
Это полностью эпистолярный роман, только связь между адресатами проходит сквозь время и расстояния. Саша и Володя меняются в процессе переписки, только выясняется, что Володя все это время находится в Китае, это максимум три года (Россия вместе с тогдашними союзниками: англичанами, американцами, французами, японцами, немцами и др. — к своему стыду, участвовала в подавлении антиевропейского и антиимпериалистического восстания ихэтуаней 1898-1901 гг.), а Саша за время переписки проживает целую жизнь: выходит замуж, ждет и теряет ребенка, воспитывает чужого ребенка, разводится, хоронит пожилых родителей, которые были молоды, когда Володя уходил в армию. Оба меняются, но Володя на какой-то особенно щемящей ноте. А он мечтает о ребенке и как они будут счастливо жить с Сашкой, и в то же время он за несколько месяцев прожил и изменился больше, чем Саша за свою целую жизнь. Ключевые сцены из своего детства они проецируют на всю свою жизнь и на жизнь своих детей. Одна из интерпретаций: ребенок в нас продолжает жить, и мы продолжаем смотреть на мир глазами себя-ребенка.
Это книга, в которой каждый увидит свое. Каждый много раз подумает: точно, так оно и происходит, я тоже об этом думал, только не мог это сформулировать.
От Маркеса — смещение времени и пространства, которые очень относительны, принцип такой: «Когда люди вместе — неважно, где их тела». От Платонова — пронзительное удивление перед чудом жизни во всех ее проявлениях, умение видеть новое в привычном, скрытый смысл вещей.
Дальше приведу наиболее характерные цитаты, разбитые по темам, с редкими моими комментариями.
Любовь
«Только из-за тебя мне стали дороги мои собственные руки, ноги, мое тело — ведь ты его целовал, ведь ты его любишь.
Посмотрю в зеркало и ловлю себя на мысли: а ведь это та, которую любит он. И нравлюсь себе. А раньше никогда себе не нравилась». (Саша после встречи с Володей)
Саша об этапах жизни с мужем-художником Чартковым:
1) Муж молод, непризнан, нежнорук, огнедышащ.
2) У него другие, она не верит. Пока есть возможность ничего не знать, нужно не знать.
3) Это с ней он битое стекло, а с той — нежнорук и огнедышащ.
«Уже давно делили больше стол, чем ложе, не супруги, но сотрапезники».
Саша о своих отношениях с мужем:
«Время от времени мы устраиваем скандалы, как в плохом кино. Заводим друг друга по пустякам, потом кричим и хлопаем дверьми.
Иногда смотрю на все это будто со стороны: кто эти два человека на кухне? Что они говорят? Зачем?
Особенно раздражает она. Кто эта женщина? Неужели я? Нет, не может быть. А где тогда я. Что со мной стало? Куда я делась?»
Смерть
Саша:
«А вот мама делает мне мою любимую тюрю — режет хлеб кубиками и бросает их в миску с теплым молоком, потом посыпает сахарным песком, а у меня вдруг горло сжимается от мысли, что она когда-нибудь умрет, и я вспомню именно это — как она делает мне тюрю и посыпает песком из чайной ложки».
Володя:
«Это только в операх все заканчивается осмысленно, с последней нотой заключительной арии. А тут умирают как попало».
«И хорошо, если сразу убьет, а не искалечит.
Нет, Сашенька, это я раньше так думал. А теперь я думаю об этом совсем по-другому. Раньше мне казалось, что жить уродом или калекой — несчастье. Никчемная бессмысленность червя. Быть в обузу себе и всем кругом — зачем? Мечтал об идеальной смерти, чтобы не заметить, что умер. Раз — и исчез.
А теперь я хочу жить. Как угодно.
Сашка, как хочется жить — калекой, уродом, неважно! Жить! Не переставать дышать! Самое страшное в смерти — перестать дышать».
Володю очень впечатлило, что у всех убитых открытые рты:
«Ты знаешь, смотрел в зеркало, когда брился. И вдруг увидел себя с открытым ртом. Понимаешь, я увидел себя мертвым. Я стал видеть всех такими, какими они станут после смерти, включая себя самого».
«И вот разница, которая делает человека человеком — единственное живое существо, знающее о неизбежности смерти. Поэтому нельзя откладывать счастье на будущее, нужно быть счастливым сейчас».
Война и смерть (взгляд на противоестественность войны, вне идеологии — как у Ремарка)
Напомню: Володя на империалистической войне, там не может быть патриотизма. Упоминаемы в романе союзники, подавляющие борьбу китайцев за независимость.
«На самом деле неважно, победить или быть побежденным. Потому что единственная победа на любой войне — это выжить.
Но кроме вранья о борьбе добра со злом и красивых лживых слов про бессмертие, во всем этом есть какая-то очень важная правда, и я ее чувствую. Наверное, я для того и здесь, чтобы ее понять.
Здесь люди грубеют, но они становятся и мягче. В них открывается что-то, что пряталось. Заметил, что даже те солдаты, которых я видел грубыми животными, тоже начинают писать домой нежные письма. Там он, наверно, напивался и бил жену, а теперь пишет ей: остаюсь с поцелуями и объятиями, твой любящий Петя. Разве ради одного этого не стоило его сюда послать?
А меня? Разве без этого опыта я бы понял, что продираюсь сквозь жизнь через сложные вещи к самым простым? Простейшим.
Да, здесь столько зла кругом, столько жестокости, грубой, бессмысленной, безобразной, но тем сильнее хватаешься за человеческое в себе и вокруг. Тем важнее сохранить в себе крупицы человечности. Вот у меня никогда толком не было друзей. А тут делишь с человеком, может быть, последние дни и часы своей жизни, и все тепло человеческое вливается в него, как в воронку».
Володя служит писарем, составляет похоронки:
«Все утро писал буквы и цифры — это то, во что превращаются люди». «От войн все равно остаются только фамилии генералов. А об этих, моих, никто и не вспомнит никогда».
Володя перестает остро переживать смерть, чужую и предстоящую свою. О китайце: «Ему наступили каблуком на кадык, и я слышал хруст горла. Сейчас мы пьем чай. Хорошо попить горячее».
Время
Время — ключевое понятие в романе. А еще зеркало и часы.
«Еще опытным путем выяснили, что со временем какая-то петрушка. События могут выступать в любой последовательности и происходить с кем угодно. Можно одновременно на кухне зудеть на гребешке с папиросной бумагой так, что чешутся губы, и в то же время на совсем другой кухне читать письмо от человека, которого больше нет. Вот ты у зубного, тебе иголкой залезли в канал и дергают нерв, а через восемь столетий бахрома скатерти на сквозняке колыхнулась. И вообще, уже древними подмечено, что с годами прошлое не удаляется, а приближается. А часы все только и могут, что верещать, как кузнечики, показывают кто во что горазд, тогда как давно известно, что без десяти два».
«О чем я? О том, что нет времени.
Ну да, есть часы и минуты, а время — это ведь мы. Без нас время разве существует? То есть мы лишь форма существования времени. Его носители. И возбудители. Получается, что время — это такая болезнь космоса. Потом космос с нами справится, мы исчезнем, и наступит выздоровление. Время пройдет, как ангина.
А смерть — это борьба космоса со временем, с нами. Ведь что такое космос? Это ведь по-гречески порядок, красота, гармония. Смерть — это защита всеобщей красоты и гармонии от нас, от нашего хаоса.
А мы противимся.
Время для космоса болезнь, а для нас — древо жизни».
«Телескоп — настоящая машинка времени», — говорит случайный знакомый Саше.
«— Но на самом деле все созвездия — ерунда. Ничего не говорящая мгновенная констелляция. Все равно что назвать созвездиями случайных прохожих или пролетающих птиц. Вообще давать имена звездам — это как заносить в реестр гребешки волн на море.
И объяснил, что все дело в несоответствии времени. У тех звездных прохожих одно время, а у нас другое».
«Конечно, я был счастлив, только не знал об этом. А мне казалось, что все знаю и все понимаю.
Помню, читаю в «Гамлете»: «Распалась связь времен». <…> Здесь только понял. Теперь знаю, что он имел в виду.
Знаешь, о чем на самом деле писал Шекспир? О том, что эта связь восстановится, когда мы снова встретимся и я положу тебе голову на колени».
«Дает силы только то, что ты меня ждешь», — пишет Володя. В его времени Саша его ждет, а в ее времени она уже бо́льшую часть своей жизни прожила и уже давным-давно его не ждет.
Время и старость, смерть
«По дороге чуть помедлила перед витриной, в которой было выставлено зеркало. Просто поправила прическу — и вдруг поймала на себе взгляд какой-то проходившей мимо девчонки. И прочитала в ее насмешливых глазах, кем я была для нее — старой, увядающей, которой не поможет никакая на свете прическа».
«Мама незаметно превратилась в истощенную болезнью старуху. Было больно смотреть, как она. вставая с постели, долго нашаривала босыми скрученными ступнями тапочки, а потом медленно, шаркая, брела в уборную, придерживаясь за стену засушенной рукой. И говорила уже засушенным голосом.
Помню, как она, причесываясь перед зеркалом и вынимая из щетки сбежавшие от нее волосы, вздохнула:
— Что от меня осталось?»
«Мама умерла.
Все было так странно. Венок, ленты, гроб. Неподвижное тело, из которого я появилась на свет. Когда-то я была в ней. И меня нигде больше не было. А теперь она во мне. И ее больше тоже нигде нет».
Из записей Сашиного отца: «Прислушиваешься ночью к часам — как они забирают жизнь. <…> И вот среди бессонницы стоишь в ванной голый, стареющий — перед зеркалом. Смотришь на тело — предающее. <…> И думаешь — скоро умирать. Как так получилось?» «К смерти нужно относиться легко: поспел — выдернули, как морковь с грядки. Не выходит».
Дети и материнство
Эта тема тоже рассматривается через призму жизни и смерти. В романе есть дети, но упомяну только два характерных фрагмента о Сашиной работе, о детях нерожденных или пока ожидаемых.
«Раньше работала в больнице за высоким кирпичным забором, утыканным сверху осколками стекла, чтобы царапать ветер. Там дети боялись не рака, а уколов — приходилось долго искать место на исколотой руке.
А теперь — повелительница жизни. Весть и вестник.
Ставлю запятые во фразе: казнить нельзя помиловать.
Петелькой выскребаю. На лоточке ручка, ножка, смотрю, чего еще недостает, — пока всего не выскребу.
Прихожу уставшая после работы домой, а это недом.
Ночами ворочаюсь на ветхом диване, а тот бормочет что-то на своем ветходиванном, полном шипящих».
«Поднимаюсь к себе на второй этаж направо, там на двери кабинета табличка: такая-то, повелительница жизни, хозяйка женщин. А те сидят в очереди, во всех озимые, разговоры про муть в моче, ребенком больше — зубом меньше, живот дынькой — пацан, арбузиком — девка.
И все про всех знаю.
Вот у этой ночи бесконечные, а годы трусцой. И жизнь извивается нескончаемой картофельной кожурой».
Писательство
Перекличка деталей, ключевые слова «весть» и «вестник», их несколько раз повторяют оба героя. Правда, я пока не поняла, как их истолковать в системе романа. Володя в одном из писем говорит, что раньше переоценивал роль слов. И тем не менее именно с помощью слов писатель доносит до читателя свои мысли, а проводниками этих мыслей в нашем случае (хотела сказать в «данном», для меня это слово не имеет канцелярского запаха, но ведь заклюете же!) являются Саша и Володя.
Автор рассуждает о писательстве и времени, жизни и смерти, о любви и настоящести.
«Чем больше я перекладывал себя в слова, тем очевиднее становилось бессилие что-то словами выразить. Вернее, так — слова могут создать что-то свое, но ты не можешь стать словами. Слова — обманщики. Обещают взять с собой в плавание и потом уходят тайком на всех парусах, а ты остаешься на берегу.
А главное — настоящее ни в какие слова не влезет. От настоящего — немеешь. Все, что в жизни происходит важного, — выше слов.
В какой-то момент приходит понимание, что если то, что ты пережил, может быть передано словами, это значит, что ты ничего не пережил. <…>
Я про тщетность слов. Если не чувствовать тщетности слов, то, значит, ты ничего в словах не понимаешь.
Попробую объяснить это вот так: помнишь, я писал тебе, что когда-то на переменке, начитавшись, как средневековые шуты изводят своих сеньоров-недоумков каверзными вопросами, я попробовал посмеяться таким же образом над моим мучителем из старшего класса, а тот, недослушав моей витиеватой фразы, привычно хлопнул меня по ушам. Так вот, златоусты с их упованием на продление себя во времени — это такие же глупые начитанные мальчики, как я, пытающиеся всю свою жизнь заговорить витиеватыми разговорами смерть, а она в конце концов, недослушав, все равно хлопнет их по ушам.
Помнишь, я никак не мог убедить тебя, что любая книга — ложь, уже хотя бы потому, что в ней есть начало и «конец» — и не умереть. Мне казалось, что слова — это высшая истина. А оказалось — какой-то фокус, мошенничество, ненастоящее, недостойное».
Заключение
«Развернул газету: на первой странице война, на последней кроссворд». Это ведь про нашу жизнь, она такая и есть. И всех нас когда-нибудь Володя внесет в свой письмовник…
И еще слон на улице, его видит ребенок, но взрослые не верят и говорят «не может быть». Вымысел переплетается с реальностью: солдатские пилотки из века двадцатого перемещаются в век девятнадцатый, как и трамвай, а рядом вскользь упоминается мастерская по подъему петель на чулках. Володя в конце встречает в Китае вымышленного царя Ивана, которого придумал папа для маленькой Саши. Но это как раз читателя не удивляет — читатель точно угадывает или чувствует авторский замысел. Меня часто раздражают всякие неправдоподобия и нагораживание небылиц, но в этом тексте я чувствовала себя комфортно. И потом это только краткие упоминания в письмах, все эти детали не навязываются как абсурд повествования, они лишь сквозят через текст легкими штрихами, этаким лейтмотивом.
Если вы читатель наблюдательный и внимательный, гурман от литературы, то книга вас очень порадует. Здесь и богатая интертекстуальность, и множество неожиданных до дрожи метафор. Это редкий в наше время экземпляр настоящей литературы. Это красиво, это доставляет эстетическое удовольствие. Это искусство, понимаете!
Автор: Софья Мулеева (Романенко)
Спасибо, что уделили внимание!
О книжных новинках и старинках читайте в подборке «Литобзоры».
Если вам нужна редактура или корректура, я на связи в ВК.