А что пил в те годы комсомольский актив? Оказывается, тоже портвейн. Сцена в перерыве IХ отчетно-выборной конференции комсомольской организации ЛПОО «Скороход». Слева по кругу: корреспондент «СР» С. Михельсон, зам. секретаря комсомольской организации объединения В. Лоскутов, инженер ИВЦ Л. Эпштейн, корреспондент «СР» С. Ачильдиев и корреспондент местного радиовещания В. Медведев. Октябрь 1977 г. Фото из архива С. Ачильдиева
6. Что мы ели в прошлом веке? Русские петухи на эстонских пнях | Григорий И. | Дзен
Григорий Иоффе
Продолжу о «Скороходовском рабочем», где мы ударно трудились, и где праздник был всегда с тобой (из книги «Дети Эзопа, или легенда о самостийной каменюке»).
Начну все-таки с еды, с такого экзотического ныне продукта, как вымя.
В дверях — Лена Вишневецкая. Озабоченная и, конечно, с каким-то пакетом в руках.
— Вот, вымя купила, — говорит Лена. — В столовой продавали. Все говорят, что дешево и вкусно. А как его готовить, никто не знает.
— Ты у Аркашки спроси, он у нас главный кулинар, — советую я.
— А он где?
— У редактора, на ковре, фельетон понес. Про Хеопса.
Лена устремляется в редакторский кабинет, а из других дверей, без пауз, как в пьесе Гоголя, появляется новый персонаж — Сережка Михельсон, лоб нахмурен, в руках пачка каких-то бумаг, невооруженным глазом видно — человек озабочен очередной экономической проблемой глобального (может быть, в масштабах всего «Скорохода»!) размаха. Он останавливается посреди комнаты, поднимает голову от бумаг и тут замечает нас. В его остекленевших от экономических выкладок глазах появляется блеск и он возвращается к жизни. На этом немая сцена заканчивается. Сережин взгляд останавливается на Глуховой.
— Вот вы, Галина Владимировна, как старая петербурженка, скажите мне…
— Что-о-о! — Галя разворачивается вместе со стулом. — Это я старая?!
Михель понимает, что попал впросак: хотел поуважительнее, а вышло наоборот.
— Да я не в том смысле, я хотел сказать — потомственная, ну, в семнадцатом поколении, что-то вроде этого.
— С тебя бутылка! — говорю я Михелю.
— Вот, правильно Гриша говорит, — смеясь, подхватывает Галя.
— Ой, так это ж в магазин придется бежать! — Намек Оли кустовой всем понятен: поход в магазин для Сереги — настоящий подвиг.
Он чешет в затылке и открывает дверь в соседнюю комнату, где пыхтит за машинкой Игорь Смирнов.
— Я слетаю! — Игорь все понимает с полуслова.
— А первую полосу сдал?
— Все сдано, да вот — колонка заедает. Последняя заметка осталась.
— Одна нога здесь, другая там, — командует Михель. — Я сам допишу.
Осчастливленный Игорь исчезает, зажав в потной ладошке трёху и какую-то мелочь…
«Трудовые будни — праздники для нас» — неслись в те годы из всех репродукторов слова марша (или гимна?) коммунистических бригад. Мы тоже были коммунистической бригадой, всем коллективом работая на общий результат. И наш юнга Игорь Смирнов уже через десять минут входил в контору подозрительно пополневшим, вытаскивая на ходу из-за пояса бутылки 72-го портвешка.
Питейная тема — это отдельный разговор. Не следует, во-первых, думать, что одним лишь недорогим портвейном глушил себя невысокооплачиваемый журналист в те славные годы. Употреблялось все — от кислой «Гамзы» до приличного коньяка, как винная карта ляжет. Но и мода на напитки была, и в разные годы предпочтение отдавалось то просто сухому (это называлось на языке Адика Алексеева «сухаго откушать»), то водке пополам с белым сухим, еще увлекались одно время водкой, настоянной (минут 15—20) на чесноке и красном жгучем перце.
Вне конкурса была (когда была) тутовка — тутовый самогон, который родственники моей жены привозили из горного села Бист под Нахичеванью.
Пили тутовку, конечно, не в редакции — слишком дефицитным было это крепчайшее зелье, чтобы употреблять его всуе. Но когда ребята приходили к нам домой (а это случалось часто в первые годы после того, как мы въехали в скороходовский кооператив на Загребском, здесь часто отмечали и общие наши праздники, например, 8 марта, а однажды даже и свадьбу — Сережи Михельсона с Наташей Лесневской, которые познакомились, кстати, на праздновании 50-летия «Скороходовского рабочего»), то первым у каждого был вопрос: «Тутовка есть?..»
Время от времени возникала тема глинтвейна. Целую поэму об этом в книге «Кухня холостяка» написал Аркадий Спичка. Называется она «Крамбамбули».:
«Этот напиток в особо торжественных случаях готовила редакция газеты “Скороходовский рабочий”, в которую мне повезло попасть после окончания университета (ах, добрые шестидесятые!). Итак, в большую кастрюлю поместим все пряности, о которых мы уже говорили выше (корицу, гвоздику, мускат), вольем три бутылки сухого вина, пол-литра водки и столько же крепкого сладкого чая, добавим нарезанные и очищенные фрукты, ягоды, орехи… и нагреваем на малом огне до известной уже нам температуры (60—70 градусов). Перелив все это в чашу, накроем ее сверху металлической решеткой, на которую сложим колотый сахар или рафинад. Сахар поливаем коньяком или спиртом и поджигаем, выключив при этом свет (можно оставить свечи). Синее шипящее и ароматное пламя прольется в чашу».
Я, честно говоря, не припомню, чтобы уже в наши времена, в не менее добрые семидесятые, Аркадий варил столь сложное снадобье. Все делалось проще и быстрее, и без особого ритуала: покупалось «Каберне», «Гамза» или другое красное сухое вино, которое стоило около рубля за бутылку (фугас), заливалось в электрический редакционный самовар, туда же сыпались сахар и — если были под рукой — пряности и порезанные фрукты. Все это едва доводилось до кипения, несколько минут настаивалось и разливалось по чайным чашкам. Букет у теплого глинтвейна (или пуншика, как мы чаще его называли) был потрясающим.
Главное — не переварить, тут как с черным кофе: чуть-чуть закипает — снимай! Поэтому к самовару приставлялся надежный человек, освобождаемый от всех прочих дел. И ни в коем случае не поэт, несмотря на романтичность напитка. Однажды мы пренебрегли этим правилом и едва не поплатились. Как-то так получилось, что к моменту начала процесса все надежные куда-то разбежались, и за глинтвейном вызвался наблюдать усердный, но рассеянный Витя Андреев, еще не классик. Самовар находился в малюсенькой комнатке, метр на метр, где помещались лишь раковина, какая-то полочка и небольшой столик. Витька, вечно лохматый (поэт все-таки), с бородой набок, сам себе улыбаясь, со столовой ложкой в руке, стоял на посту у самовара. Время от времени он снимал крышку и помешивал содержимое.
Заглянув в умывалку, я невольно залюбовался этой картиной. Но в тот же миг у меня за спиной появилась Рита, наш редактор, и попросила подняться в партком — отнести какую-то бумажку.
Партком находился в том же здании, двумя этажами выше. И вот иду я обратно, и уже на уровне второго этажа, где обитала медсанчасть, чую подозрительный винный дух. Не спиртом из санчасти пахнет, ох, не спиртом. Скатываюсь с лестницы, а коридор первого этажа, в торце которого дверь в редакцию, наполнен ароматом, такими сладкими парами, которые даже усомниться не позволяют в их происхождении. И еще гудит где-то, и чем ближе к редакции, тем сильнее.
Влетаю: в умывалке, с ложкой, поднесенной ко рту, радостный Витя Андреев, источая винные пары, кипит самовар, да еще гудит из последних сил вытяжной вентилятор, гоня пары эти из редакции прямиком в парткомовские выси.
— Витя, ты чего? Твоим пуншиком уже в парткоме воняет!
— А я ничего, — радостно отвечает беззаботный поэт, — меня Рита попросила, чтоб запаха в конторе не было…
На закуску к питейной теме — истории про «Вана Таллин» и бутылку «Плиски». Кому не интересно, может пропустить, хотя замечу, что все эти истории, включая винные, не столько о «содержимом», сколько о содержании, о времени и о нравах.
Обе истории — из наших традиционных поездок в Таллин. Первая — когда мы впервые поселились в новейшей и шикарнейшей по тому времени гостинице «Виру».
На фоне "Виру"... Фото Игоря Фромченко
По всей гостинице, кроме варьете и нескольких ресторанов, были разбросаны небольшие кафешки, где фирменным блюдом была маленькая чашечка сваренного на совесть крепкого черного кофе, а к ней — маленькая рюмочка ликера «Вана Таллин». Глоточек сладкого ликера, глоточек горького кофе — вкус спецфический, как любили повторять в те годы за Аркадием Райкиным. Пикантности добавляла «закуска» из соленого арахиса.
Разумеется, мы не обходили это угощение стороной. А с Адиком Алексеевым случилась беда, он, как бы это назвали сегодня, на этом деле «подсел», перестав выходить из гостиницы, и лишь перемещался по этажам — из одного заведения в другое, благо, что и курить везде разрешалось, и, конечно же, кошелек его держался не долго.
— Старушка, ты извини, я тут поиздержался, ты понимаешь, для дома, для семьи, не одолжишь ли мне несколько таньга? — обратился Адольф к Рите, державшей наш банк.
Раиса Ивановна не без подозрения обозрела его малиновый нос, но отказать на смогла, и выдала из кассы 20 рублей.
И вот последний день. Вечером, перед поездом сходимся в номере, где оставлены наши вещи. На месте все, кроме Адольфа. Девчонки на взводе, Рита ломает руки. И только нам с Игорем Фромченко понятно, откуда ветер.
— Так, берем вещи и спускаемся к рецепшен.
— А как же Адик? — удивляется Рита. — А если он нас будет искать?
— Не будет. Где его вещи?
Портфель Адольфа аккуратно стоит на стуле. Спускаемся, оставляем дам, и начинаем со второго этажа: там было наше любимое, самое маленькое и самое уютное кафе. Наш Адик тут как тут. Нас не узнает, но насилию подчиняется. Так, под руки, мы доводим его до трамвая…
В другой раз мы вновь оказались в Таллине втроем (я имею в виду мужскую часть редакции) — но место Игоря занял Миша Зубков. Когда мы вернулись из ресторана «Кянну-кук», где так славно исполняли танго с выходом Алексеев с Глуховой и где так поразил нас своим исполнительским гением Миша Зубков.
Еще стоял в ушах ресторанный гул, еще бодрил сытный ужин вкупе с изрядной порцией разнообразных напитков, спать не хотелось. Скрасить этот тихий вечер, да уже почти ночь, могла лишь бутылочка «Плиски» (тогда этот болгарский напиток считался почти что коньяком), стоявшая на столе. Правда, с закуской вышла неувязочка. Ни тебе лимончика, ни шоколадной конфетки. Вместо них у нас был невесть откуда взявшийся батон.
Миша, с отвращением глядя на этикетку, открывает бутылку и льет на донышко казенных стаканов по первой капле.
— За танго с выходом! — предлагаю я.
— За Мишу, — говорит Адик. — Ты, Миша, пел сегодня божественно.
Так, по капельке и с душевными разговорами просидели часа два…
— В большой науке это называется нонсенс, — это были слова Адольфа, первое, что я услышал, пробуждаясь после нескольких часов мертвецкого сна. А первое, что увидел, продрав глаза, — пресловутая бутылка «Плиски» на столе, на дне которой, пальца на полтора, поблескивала недопитая янтарная жидкость.
— Ну ладно я, — пробормотал я, — моя доза скромная. Но вы-то, бойцы!
Мишка взял бутылку и молча разлил по стаканам.
— Виват! — сказал Адольф, и мы чокнулись. И через минуту ощутили нутром, как правы мы были, отрубившись ранее, чем опорожнили эту казавшуюся ночью нескончаемой бутылку. Наконец, она была пуста, а рядом, на столе, лежала, усыпанная крошками, горбушка — все, что осталось от вчерашней трапезы…
Ездили мы, конечно, не только в Таллин. С удовольствием вспоминаю автобусное путешествие в Пушкинские Горы и Печорский монастырь. В Сосновый Бор — на атомную электростанцию. На дачу журналистов в Репино. И снова в Эстонию, но в самую близкую — в Нарву. В таких поездках в ход шло купленное в сельских магазинах плодово-ягодное, местная отрава, зато по цене — плодово-выгодное…
В один из осенних дней 1975 года прорвало трубу в Сосновом Бору, где-то в районе АЭС. Предотвратить экологическую катастрофу удалось только усилиями выездной ремонтной бригады «Скороходовского рабочего» в составе (слева направо) М. Зубкова, С. Ачильдиева, В. Андреева, А. Алексеева и бревна, сохранившегося с ленинских времен. Фото из архива С. Ачильдиева