Справа- Галина Глухова и Адольф Алексеев, слева - Ольга Кустова (вверху) и Рита Борисова (наш редактор)
5. Что мы ели в прошлом веке? «Здравствуй, здравствуй, мурманчаночка…» | Григорий И. | Дзен
Григорий Иоффе
Обещал в прошлой серии, что в следующей встретимся в Таллине. Да, была у «Скороходовского рабочего» такая традиция: каждый год всей редакцией ездить в Эстонию к друзьям- журналистам. В Тарту – газета «Эдази», в Таллине – «Молодежь Эстонии», где работала переехавшая туда наша «выпускница» Алла Зайцева.
Таллин 1970-х годов помнится своим уютом и гостеприимностью, и, конечно, ресторанами и варьете в гостинице «Виру», редким явлением для СССР. А если не было варьете, мы организовывали его сами. Тот, кто не был танцором, был певцом.
В часы праздников и застолий нашей выставочной, если можно так сказать, парой, были Адольф (Адик) Алексеев и Галя Глухова.
На редакционных посиделках коронный номер был у них «на том же месте, в тот же час…», а в ресторанах, дойдя до творческой кондиции и дождавшись подходящего момента, они выдавали «танго с выходом». Это был класс! Все эти современные «балеты» — подтанцовки под эстрадными «звездами», — все это солдатская муштра в сравнении с вдохновенным искусством нашей незабываемой пары.
Эх, не было тогда видеокамер! Но одна пленка (в моей остывающей голове) каким-то образом сохранилась.
Смотрим на экран. Мы в Таллине, ресторан «Кянну-кук» («Петух на пне»), с фирменным напитком — одноименным старинным эстонским ликером. Наши столики в глубине зала, к эстраде и танцевальному пятачку ведет широкий проход. Мы уже веселы и вот-вот перейдем от салатов к горячему. Один за другим, после перерыва, появляются на сцене музыканты, рассаживаются, и тихо, будто издалека на зал наплывает мелодия. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Адольф поднимается, не спеша, с достоинством подходит к соседнему столику, склоняет голову:
— Мэм, вы позволите пригласить вас на тангό?
— С удовольствием! — отвечает мэм.
Адольф протягивает руку, Галя откладывает в сторону очки, встряхивается, словно кошка, принимает руку и, легко опираясь на нее, изящно встает.
Они глядят друг другу в глаза, и вдруг сливаются воедино, сцепляются в позу «рабочий и колхозница», только все так же глаза в глаза, лицом к лицу, и замирают, дожидаясь конца очередной музыкальной фразы, чтобы с началом новой сделать первый шаг. Их замечают сразу. По залу проходит ропот, все головы, друг за другом, поворачиваются к нашей паре.
Несколько синхронных шагов и… перед выходом на площадку танцоры вдруг замирают в нерешительности… Что дальше?
А оркестр уже и поет и плачет: «в этот миг ты призналась, что нет любви…»
Сильными, упругими движениями танцоры вырываются на площадку, в центр,
и опять замирают в эффектной позе: откинувшись назад, партнерша повисает на руке партнера. Обалдевший зал оживает и начинает хлопать, никто еще не понимает: кто они— просто посетители ресторана или местные артисты. А они уже танцуют, самозабвенно, не замечая ничего вокруг — ни людей, ни аплодисментов, одни, легко исполняя и четко фиксируя каждую фигуру, вплоть до эффектной концовки на последнем такте. И только тут — Адольф суров, Галя смеется, как девчонка, — замирают и раскланиваются, и с невозмутимостью мастера партнер ведет свою даму к ее столику.
Однако на этом выступление нашей «самодеятельности» в тот вечер не закончилось. Не знаю, что нашло вдруг на Мишку Зубкова, — мы привыкли к его камерным выступлениям на наших посиделках, знали, что летом он поет с каким-то ансамблем в Игналине, зарабатывает деньги, по сравнению с которыми наша журналистская зарплата была мелочью, но на сцене, на эстраде мы Мишу никогда не лицезрели, — но вдруг он встал, подошел к оркестру, заговорил с руководителем. Мы наблюдали: замешательство музыкантов в первый момент, потом какое-то шевеление, демонстративно неохотно, но берутся за инструменты, а Миша подходит к микрофону…
Зал снова заинтригован: уже все знают — это журналисты из Ленинграда.
Миша запел на английском, и музыканты с первой фразы поняли, с кем имеют дело, и оживились, и заиграли! Том Джонс, Хампердинг, Хулио с Эглесиасом — разве могли всплыть в памяти эти знаменитые имена, когда пел Миша?
Мы смотрели на него и не видели, изображение мутнело и расплывалось — от набежавших слез. Откуда оно — это идиотское чувство жалости, по Мишке, по себе, по всем нам и всему на свете… Или что-то не так в нашей жизни, и ничего, никогда, никогда не сбудется?
Я закрываю глаза, сижу, не шелохнувшись, и размыкаю мокрые веки лишь через несколько секунд после последнего звука. И не слышу аплодисментов. И стол совершенно другой — длинный, очень длинный, и за ним все мы, живые, а за окнами рокочущий Невский, а рядом с магнитофоном траурная Мишкина фотография. Мокрые глаза Вовки Бейдера — он останавливает кассету и садится к нам за общий стол.
— За Мишу. — Мы молча выпиваем.
Наше варьете — теперь это только воспоминания. Тех, кто еще жив. Кто не умеет петь.
Михаил Зубков