- Дело было в Америке. Один висяк под негласным названием «Челюсти» не могли раскрыть долгих 27 лет. Молодую женщину застрелили в её доме, перед этим была жестокая борьба, убийца покусал жертву. К счастью, в вещдоках сохранился снимок следа от зубов. По прикусу и ДНК криминалисты вышли на преступника: им оказалась... заслуженная полицейская! 27 лет назад она убила соперницу, надеясь, что вдовец-любовник на ней женится. Не женился.
- Чужое платье не одежда, чужой муж не надежда, - резюмируют слушательницы.
Люба откусила нитку, встряхнула, посмотрела штопку на свет и протянула юбку заказчице. На дверях закутка висит листок «Пошив и ремонт одежды». Люба строчит простенькое: кухонные фартуки, юбочки, сарафаны и лёгкие платья из ситца — которые, сколько бы Тьме ни кружить, будут носиться и которые следует шить…
У Любы всегда много посетительниц: чаёвничают, грызут карамельки, стрекочут. Обычно женские клубы образуются в парикмахерских, но там не рассказывают таких захватывающих историй.
У парикмахерш сосредоточенные лица, широко расставленные, крепко вросшие в пол ноги, жёсткая хватка. Один смертельный лязг ножниц — сотни тёплых, родных обречённых волос падают как подкошенные, усыпают чёрным, рыжим и пепельным саваном пол. Потом их подметают и сжигают.
У Любы не уничтожающая, а созидательная работа. Покойные, плавные, размеренные, извечно женственные движения Берегини: рука вверх, рука вниз… Куда иголка, туда и нитка. Семь раз отмерь - один отрежь. Ювелирно зашить жизненные прорехи, затянуть семейные раны, нежно соединить разошедшиеся края, разорванное возродить в целое…
Вообще, нынче дешевле купить новую вещь, нежели реставрировать старую. Но у Любы копеечные расценки. Пришить пуговицу с петелькой — сорок рублей, вставить «молнию» - сто. Заказов много, приходится брать работу на дом. Голова свободна, и она пристрастилась слушать детективные истории.
- Нынче раскрывать преступления — раз плюнуть, сплошное удовольствие, - откровенничает Люба. - Геолокация, биллинг, жёсткие диски, всюду камеры наблюдения. ДНК так вообще произвели революцию в криминалистике.
Одного преступника вычислили по слюне с почтовой марки, подняли родословную аж с 1768 года! Перехватили в нейтральных водах марокканский корабль с подозреваемым. А перед этим прослушали сотни разговоров, качество записи было не очень, пришлось подключить шифровальщиков НАСА...
Слушательницы вздыхают:
- Так это за границей.
- А ещё искали на свалке чемодан с этикеткой. Представляете, город-агломерат: перерыть десятки гектаров зловонной, растёкшейся на тропическом солнце грязи, горы отходов величиной с многоэтажные дома… А ещё был случай с оброненной волосинкой. Изучили под микроскопом: собачья! По ней хозяина и вычислили... Нет, конечно, и у них бывает служебное разгильдяйство и кумовство, но в целом сыщики не подкачали...
Люба неровно дышит к сыщикам. О, как они в погоне за злодеем несутся по краю небоскрёба в лакированных штиблетах и узких брючках, придерживая шляпы; на ветру отдуваются галстуки и полы плащей… Ах, душки! Любе можно увлекаться — она разведённая.
***
Полгода назад приходил мужчина, плечистый, крупный, заполнил собою Любин закуток. Протянул штормовку: прожёг у костра. Аккуратно залатанная куртка до сих пор висит на гвозде. Когда Люба остаётся одна, утыкается носом в брезент и вдыхает, вдыхает запах бензина, табака, дыма, тайги. Запах мужчины. Потом испуганно оглядывается, как воровка.
Наверно, это лесоруб или егерь. Только не охотник: чтобы никого не убивал.
А может, он золотоискатель. Однажды найдёт редкий самородок и наречёт именем любимой… Люба завидовала женщинам, в чью честь что-нибудь называлось: планеты, созвездия, водопады, города, ураганы, автомобили, сорта цветов. Только однажды она наткнулась на сорт крупноплодных помидоров «Любаша»...
Ещё принято давать женские имена духам, шоколаду. На худой конец — магазинчикам, пусть самым маленьким, пусть даже в подвале. У них в городе ежедневно с десяти до семи, с перерывами на обед, распахивали двери «Светланы», «Марии», «Ольги», «Наташи»… И светили их имена неоном в ночи путеводными огнями.
Объединяло счастливиц одно: несомненно, они были любимы мужьями-бизнесменами. А у Любы в прошлом остался муж — алкоголик. Водка заживо сжирает пьющего человека, и он, цепляясь за жизнь, питается плотью, нервами и кровью домашних: в данном случае, Любы и их маленького сына. В природе это называется матриофагия. Или каннибализм.
***РС1П — это не химический элемент. Это сокращённо: разведёнка с одним прицепом. Прицеп — ребёнок.
- Дураков нашли. Дуют в уши: не тот отец, кто родил, а кто воспитал. Чужих детей не бывает. Любишь меня — полюбишь и ребёнка. Смотрю, моя-то за столом сладкие куски подкладывает своим опарышам, а мне что похуже, что со дна соскребёт. Это как?!
Портниха Люба, в некотором роде, выполняла роль психотерапевта. Люди у неё, как в кабинете врача, обнажались не только телом, но и душой. Вот и сейчас на стульчике сидел гражданин, прятал под шерстяным платком (Люба держала для таких случаев) бледные мосластые колени. Она ему подгоняла брюки, а он разглагольствовал:
- Вот ведь женат, а одежду у вас подшиваю, срам. Что вы, это ниже их королевишного достоинства. К старикам родителям забегу — в рык: «Где был?!» Собственница! Моя дочка от первого брака в гости придёт — эта овца морду воротит. Её воля — послала бы падчерицу в январе за подснежниками. Заметьте, в сказках не найдёте злого отчима - только мачеху. Раньше по квартире в трусах гулял — свобода! Нынче в таком виде нельзя — у неё девчонка подросток. Обвинят в непотребстве, засудят.
Этот же гражданин умолял Любу вшить в подкладку жениной сумки диктофон. Она, конечно, отказалась, и он криво-косо дома вшил сам. Потом хвастался:
- Хорошо, чётко записалось. На вечеринке подружки: «Как тебя твой отпустил?» А она: «Да кто его, козла, спрашивать будет?» Ну и послал её на икс. Слава богу, хватило ума не усыновлять её спиногрызов. Вот вас, Любаша, взял бы зажмурившись, но с прицепом — ни-ни. Мне чужой личинус не нужен, научен горьким опытом.
Да упаси бог нам такого папашу. Кукуй до скончания века один, гуляй по квартире в пропуканных труселях. Вот, держите ваши штаны.
***
Заказчица, белея рубенсовскими плечами, куталась в знакомый нам шерстяной платок. Прямо на улице, не выдержав напора молочно-дынного бюста, лопнула пуговица на кофточке. Она бы и сама дома пришила, да когда ещё представится уважительный повод заскочить к Любе? Да и у портнихи в коробках имеется такой запас разнообразных пуговиц, кнопок, крючков и разноцветных ниток — ни в одном магазине не купишь.
Заказчица передавала новости сарафанного радио:
- Слыхали: в районе ревнивый мужик-вахтовик запирал избу и приковывал жену к батарее? В шаговой доступности — вернее, в цепной (он её на цепь сажал) - телевизор, еда-вода, электрочайник, биотуалет. Вот это, девки, жизнь бьёт ключом, страсти кипят, аж завидно!
Люба в тему вспомнила:
- Тут хоть все живы. А вот в одном американском штате на кукурузном поле нашли женский труп. В таких случаях всегда подозревают супруга. А он намекнул, якобы есть улика, которая докажет его невиновность. И действительно, судмедэкспертиза установила, что перед убийством был секс и в жертве нашёлся контрацептив, а в нём биоматериал с ДНК любовника!
Но откуда муж знал об этой пикантной подробности? Элементарно, Ватсон: накануне в автомобиле он наткнулся на использованное любовниками резиновое изделие с содержимым. Воспылал местью, расправился с неверной и поместил презик внутрь тела — хотел убить этим двух зайцев… Ему дали сорок лет без права выйти по УДО, там с такими не нянчатся.
- А ещё, - у Любы блестят глаза, - хотите верьте, хотите нет: на свете существует независимый суд! Один гад затащил маленькую девочку в туалет в торговом центре и… сделал с ней такое, что бедняжка после этого могла жить только вся утыканная трубками. Дядька это был слегка ку-ку, хотя... Дурак-дурак, а, как говорится, мыла не ест и деньги не рвёт, преступление вынашивал давно, и детали рассказывал смакуя и в подробностях.
Судья дала психу смешной срок. Люди не забились мышами, как у нас - выплеснулись на улицы. Митинги, пикеты, протесты. Сам президент просил наказать садюгу на всю катушку… Сам! Президент!! Что вы думаете? Судья бровью не повела, оставила приговор в силе. Закон есть закон. Дура лекс, сэд лекс.
- Дура, ещё бы не дура, - соглашаются женщины. - Это где же такие чуды-юды водятся?
- В Южной Корее.
- Вот тебе и азиаты. Хотя... всё нормально. Президент — это ведь не царь какой-нибудь, а всего-то служащий, нанятый на четыре года.
***
У Любы в уголке на полочке работает маленький телевизор, тихонько бормочет, чтобы не мешать культурному дамскому досугу. А тут все прислушались и закричали:
- Громкость, громкость прибавь!
На экране шло популярное у глубинного народа шоу «Грязное бельё». Там женщина сдала тест и обнаружила, что двадцать пять лет воспитывала чужого сына. И сейчас рыдала и требовала миллионы с роддома и с растяпы акушерки.
Нынче генетическими разоблачениями никого не удивишь, как за хлебом сходить, приелись хуже горькой редьки. Но на экране все узнали жительницу их родного городка, пенсионерку Невоструеву!
И сразу прониклись, завздыхали, засморкались, стали всхлипывать. Какая трагедия, материнское сердце разрывается. Это же индийское кино можно снимать! А родной-то сыночек где? Тоже в нашем городе. И как до сих пор не бросалось в глаза, что в упитанной веснушчатой семье растёт чернявый и вёрткий как жук, мальчишка? А по соседству у смуглых родителей — зреет пухлая выпеченная конопушечка?
Люба всмотрелась в маленький экран… Вдруг помрачнела, отложила ножницы, воткнула иглу в игольницу. Объявила, что у неё разболелась голова, просьба очистить помещение. А в чём дело?
***
А дело было в том, что помимо портняжничества, Люба подрабатывала ночной сиделкой. Вечерами проверяла уроки у сына-второклассника, готовила ужин — и бегом к своим старичкам. Она ловко обращалась не только со штопальной, но и с инъекционной иглой. Утром прибежит, покормит сына завтраком, отправит в школу — и снова в закуток. В общем, крутится пропеллером, как многие мамы-одиночки.
На дежурстве одна старушка кликнула её:
- Любаша, чую, подходит смертный час. Ты мне вместо дочки родной, хочу покаяться, скинуть камень с души.
Любе вовсе не улыбалась роль исповедницы: своих камней в жизни хватает. Хотела позвать батюшку, но старуха затрясла костяной плешивой головкой: атеистка, не хочет себя насиловать, кривить душой, притворяться верующей. А уносить тайну на тот свет страшно, выручи, Любаша.
Вцепилась - торопится, захлёбывается проваленным ртом. Дескать, работала нянечкой в роддоме, и, было дело, в её смену опросталась её закадычная подружка Невоструева. Рожала трудно, мальчик тяжёлый, с асфиксией: не то что синенький, а уже совсем чёрненький. Не жилец: у няньки на это глаз намётанный. А если выживет, то овощ. Невоструева в слёзы: ребёночек поздний, долгожданный, а грудь у неё так и распирает, брызжет молоком… А тут в родзале тужилась многодетная, младенец выскочил пулькой, и она, нянечка, только что его обмывала.
Да такой крепенький славный мальчугашка, сладкий как румяный пирожочек… Ох, грехи тяжкие. Обшептали, обшушукали подружки чёрное дело. Тогда ещё не было браслетиков — к ножкам привязывали кусочки клеёнки с чернильными надписями, долго ли перепутать… А та мамка подмену не заметит, для таких родить как по-малому в уборную сбегать.
Наутро над многодетной белянкой палата ещё посмеялась: ни в мать ни в отца, а в соседа. Та сослалась на телегонию: мол, прапрапрабабка согрешила с цыганом и теперь у них через поколение проскакивают в роду черныши. Да и не до того ей: младенец слабенький, сразу увезли в патологию. А смуглявая Невоструева уж не знамо как в семье за блондинчика оправдалась: сказала, что в доме большуха, муж по одной половице ходил.
«Ты только, Любаша, дай страшную клятву: никому ни слова, не вороши прошлое. Старые дрожжи не поминают двожды».
И бабка испустила дух, просветлённая и облегчённая. А Люба, как велено, несла тайну в себе, ведь обе семьи в их неведении жили счастливо.
И вот пазл сложился. Невоструева, дождавшись кончины единственной свидетельницы (она же соучастница), уже не боясь разоблачения, решила слупить деньги с роддома. Тем более, за судьбой родного чёрненького сына она всё время зорко следила. И когда у того народились внуки, сердце не выдержало. Ещё не хватало, это что же: она будет нянчиться с чужими выпердышами, а посторонняя женщина - тетёшкать её кровинок?!
И подняла бучу, и поехала на центральное телевидение, во всём обвинила помощницу акушерки Елизавету Николаевну. А ведь та приняла на белый свет полгорода, и Любу, и её сынка… И ходит Елизавета Николаевна как оплёванная, опустив глаза, и при её появлении люди умолкают и провожают тяжёлыми взглядами. И задаются вопросом: а не поехать ли им на центральное телевидение, не растят ли и они чужое семя, от криворукой повитухи всего можно ждать?
В супермаркете Люба встретила согбенную старенькую медсестру. Та заморгала выцветшими глазками. Взяла Любину руку сухими ручками — некогда сильными, крепкими и нежными, первыми подхватывавшими горячие живые комочки.
- Спасибо тебе, Любаша.
- За что, Елизавета Николаевна?
А вот за что. Всё же взяла Люба грех на душу, нарушила страшную клятву: как бы между прочим обмолвилась в своём женском клубе о той давней исповеди. Себя не назвала: дескать, ходит сплетня, может, правда, а может, нет. Но этого хватило, чтобы сарафанное радио молниеносно разнесло сенсацию по городу. Ведь и пущенный слух способен посеять в сердцах сомнение, заставить задуматься, сопоставить факты.
И люди уже тяжёлыми взглядами провожали Невоструеву. А уж когда та слупила с роддома миллионы — так и здороваться перестали. А тут и карма подоспела: отвернулись от неё родной и приёмный сыновья, прячут внуков как от чумы. Потому что сколько ниточке ни виться, а кончику быть. Сколько бы Лжи ни кружить, не долговечны её кабала и опала.
***
Люба по-прежнему сидит в своём закутке. Вдруг задумается и начнёт мечтать. Например, будто вскрыли старухино наследство, и Любе завещана шкатулка. Волнуясь, она открывает ящичек, а там листок: «Находясь в трезвом уме и здравой памяти... В присутствии нотариуса… Такого числа такого года в корыстных целях было совершено деяние с преступным умыслом по обоюдному сговору с гражданкой Невоструевой…»
И тогда возобладает уже истинная, а не в усечённом сарафанном виде справедливость, и невиновность Елизаветы Николаевны засияет бриллиантом на основе неопровержимого, юридически оформленного доказательства.
А ещё однажды в закуток, заполнив его запахом хвои и дыма, ввалится сильный, добрый и мужественный хозяин брезентовой куртки. Он нашёл-таки редкий минерал: какой-нибудь александрит или топаз, или берилл, и посвятил его Любе. Камень этот блистает на мировых аукционах, его берут с чёрного бархата в белых перчатках, за него предлагаются немыслимые суммы...
Вздохнув и улыбнувшись своим детским фантазиям, Люба склоняется над шитьём. Главное, чтобы человек объявился живой-здоровый, а ей не нужно никакого увековечения. Ведь у неё без того имя, которое каждый день с трепетом произносят на разных языках миллиарды людей на Земном Шаре.