Баня появилась на Руси в глубокой древности, намного раньше чая. Но со временем чаепитие по-русски стало неотъемлемой частью банного ритуала. Появилась присказка «С легким паром, с горячим самоваром!» Так что же объединило два уникальных элемента русского культурного кода?
ПАР И САМОВАР
«Я холода терпеть не могу, свойство мое жар – огонь меня питает». Так начинается загадка, опубликованная в одном из номеров за 1787 год петербургского журнала «Лекарство от скуки и забот». Отгадка, казалось бы – самовар. Но по продолжению текста «людей в одежде я не терплю» становится понятно: баня.
Жар и пар как душа и сила русской бани; «сугрев» как благодатное тепло для души и тела, ассоциирующийся с валящим из самовара паром и горячим чаем; «поддать парку» в бане и напиться чаю до седьмого пота; раздуть самовар, чтобы, по словам поэта Александра Блока, «хлебнувшая чаю душа» распарила «кручину» – все это образы, объединившие баню и чаепитие. В пословице о бане «Русского человека что парит, то и правит», старинное слово «править» имело, в частности, значения «делать лучше»», «беречь/хранить», «поправлять здоровье». И в 1741 году академик Санкт-Петербургской академии наук Георг Вольфганг Крафт в статье «О сохранении здравия» рекомендовал «освобождать запертые в теле пары чрез питье чая или паренье в бане».
Интересный эпизод есть в воспоминаниях участника Отечественной войны 1812 года Дмитрия Васильевича Душенкевича.
«Когда остановили нашу дивизию для отдохновения в окрестности г. Вильно 1812-го г., солдаты наскоро устроили русскую целебницу, какую-то лачугу-баню; при мне тогда находились служителями денщик Иван и италианской гвардии сержант Винцентий Лоренсоти, взятый мною на походе с отмороженною ногою; видный, услужливый италианец был веселого нрава, честен... В одно утро фельдфебель предложил мне баню, им выхваляемую, уже опаренную и прекрасную; с радостию приняв такую услугу, которую все мы, неизнеженные, признаем полезною, роскошною негою, то есть распарить донельзя, особливо после таких трудов, какие только что прекратили совершать, – было прямо клад. В минуту Иван и Лоренсоти сели со мною на саночки и скоро очутились пред небольшою, с сенями избушкою, обращенною в так названную баню; сени были настланы по колени свежею соломою, следовательно встреча роскошная; я, мигом разоблачась, приказав не отставать за мною италианцу, кинулся по привычке нетерпеливо в баню и на верхней лавке, вместо полки устроенной, начинал блаженствовать, беспрерывно призывал своего Лоренсоти поспешить в столь приятную врачебницу...Солдаты, желая угодить начальнику, живо раздели никогда не бывавшего в русской бане огромного италианца, отворили низенькую дверь и толкнули его ко мне; не успели запереть ее, а он, подняв наклоненную голову свою, паром охваченную, как ринулся весь наземь, соломою покрытою и, протянувшись, во всю баню ревел не по-человечески лежа ниц; пришед в себя, поднял несколько голову и, простирая руки ко мне, моющемуся, над ним смеясь, с приглашением наверх, умолял меня жалобно, с гримасами уморительными, не убивать ни себя, ни его... Но добрый стакан чаю, а потом другой смягчили [его] совершенно; он почти признал пользу русской бани, жалея только о непривычке своей».
Писательница и мемуаристка Авдотья Яковлевна Панаева вспоминала о привычках помещицы из Казанской губернии, которую она встретила в 1839 году. «В бане она мылась несколько часов... подкрепляла свои силы завтраком и чаем».
А вот народная мудрость от героинь пьесы Александра Николаевича Островского «За чем пойдешь, то и найдешь» («Женитьба Бальзаминова») 1861 года.
«Комната у Бальзаминовых. Явление первое. Бальзаминова (пьет чай) и Матрена (стоит у двери).
Павла Петровна Бальзаминова. Хорошо теперь, Матрена, чайку-то, после бани-то!
Матрена. Уж это на что лучше! По всем жилкам, по всем суставам пройдет».
Персонаж же популярного в 1860-е годы романа Всеволода Владимировича Крестовского «Петербургские трущобы. Книга о сытых и голодных» тратит «гривеннички» на баньку и «парить кишочки чайком грешным».
Также говоря о 1860-х, нельзя не вспомнить картину «Чистый понедельник», написанную Василием Григорьевичем Перовым в 1866 году. По православной традиции в первый понедельник Великого поста нужно было совершить обряд очищения, в который входило и посещение бани. Художник изобразил небогатых и немолодых супругов-москвичей, идущих по Звонарскому переулку в знаменитые Сандуновские бани. Они несут не только узелки с чистой одеждой и веники, но и связку баранок, с которыми истинно по-русски будут пить чай после бани.
ПОДЧИВАТЬ ЧАЕМ, УПОТЧЕВАТЬ БАНЬКОЙ
В переписке драматурга екатерининской эпохи Дениса Ивановича Фонвизина часто встречается выражение «подчивать (потчевать) чаем». По последующей русской литературе известны приглашения «откушать» или «выкушать» чайку. А еще раньше была заведена традиция «угощать» гостя хорошей баней. Об этом хорошо написал исследователь русской старины Павел Иванович Мельников -Мельников Печерский в романе «В лесах», посвященном жизни заволжских старообрядцев 1850-х годов.
«На другой день после того у Чапуриных баню топили. Хоть дело было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету». ««Диву дался Патап Максимыч, войдя в баню... Такой баней сроду никто не угощал его... Сумел банькой употчевать отец игумен, – молвил Патап Максимыч дюжим бельцам, посланным его парить. – Вот баня так баня, хоть царю в такой париться». При этом Патап Максимыч «такой охотник был париться, что ему хоть каждый день баню топи».
Мельникову-Печерскому вторил уроженец поселка Висимо-Шайтанского завода Верхотурского уезда Пермской губернии (сейчас поселок Висим в Свердловской области) писатель и драматург Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. В 1899 году были изданы его автобиографические очерки о детстве и юности. В одном из них рассказывается, как по пути на учебу в Екатеринбург, мальчик решает съездить к «своему деду Семену Степановичу, служившему дьяконом в селе Горный Щит, до которого от Екатеринбурга было всего шестнадцать верст».
«– Ну, Митус, разве мы сегодня в баньку сходим? Хорошо с дороги распарить косточки…
Баня составляла в этом доме первое угощение, в котором дедушка любил принять участие и сам.
–Ох, он хочет есть, – спорила бабушка.
–Что же, сначала закусим, а потом и в баньку, – согласился дедушка.
У старушки была страсть всех кормить, и ей казалось, что все голодны... Старушка принялась ставить самовар и все охала, поглядывая на меня».
О важности бани в поездке писал еще Александр Сергеевич Пушкин в письме к жене от 11 марта 1832 года: «Русской человек в дороге не переодевается и доехав до места ... идет в баню, которая наша вторая мать. Ты разве не крещеная, что всего этого не знаешь?» Кстати, во многих поместьях баня служила также и местом отдыха в летнюю жару, и своего рода гостевым домиком. Так, Пушкин, приезжая из Михайловского в гости к соседям и друзьям в Тригорское, неоднократно ночевал у них в «баньке», в одной из горниц. А в 1826 года Пушкин прожил в «баньке» почти все лето.
А вот чудесная сцена из романа «Пошехонская старина. Житие Никанора Затрапезного, пошехонского дворянина», который Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин посвятил эпохе крепостного права и ее помещикам, преимущественно провинциальным. Главный герой приезжает в гости к тетушке.
«Нас встретила молодая горничная, никогда меня не видавшая, но как будто почуявшая, что я здесь буду желанным гостем...
– Пожалуйте! пожалуйте! – звонко приглашала она, – они в баньку ушли, сейчас воротятся, а потом чай будут кушать».
Вернувшаяся тетенька спрашивает племянника: «Не хочешь ли в баньку сходить с дорожки? мы только что отмылись… Ах, хорошо в баньке! ...А мы с чаем подождем!»
«Словом сказать, меня и в баньке вымыли, и в тот же вечер облачили в кацавейку.
– Вот и прекрасно! и свободно тебе, и не простудишься после баньки! – воскликнула тетенька, увидев меня в новом костюме. – Кушай-ка чай на здоровье, а потом клубнички со сливочками поедим. Нет худа без добра: покуда ты мылся, а мы и ягодок успели набрать... Чай был вкусный, сдобные булки – удивительно вкусные, сливки – еще того вкуснее».
Упомянем и еще об одной «литературной» бане – в имении Антона Павловича Чехова в Мелихове. Строить ее начали в 1895 году по плану, который начертил сам писатель. Сестра Чехова, Мария Павловна, вспоминала: «В первой комнате – прачечная, вторая – раздевальня, а третья – баня с полками, печкой, в которой раскрывались железные дверцы, и на камни, прямо в печь лили воду. Баня заполнялась паром. Хорошо было помыться. Настоящая русская баня. А.П. после мытья улыбался от удовольствия». Иногда в ней также принимали гостей. Чеховская баня не сохранилась и была воссоздана специалистами лишь в 2009 году. В экспозиции одного из ее помещений мы видим самовар.
«ПРОВЕСТИ ВЕЧЕР С УДОВОЛЬСТВИЕМ»
Перед важными событиями в жизни и знак дружбы отправлялись в баню, за чашкой чая заключали торговые сделки и брачные союзы. Баня, как и чайный стол в трактире или дома, была центром общения. «Провести вечер с удовольствием! Да знаете что: пойдемте в баню, славно проведем! Я всякий раз, как соскучусь, иду туда – и любо; пойдешь часов в шесть, а выйдешь в двенадцать, и погреешься, и тело почешешь, а иногда и знакомство приятное сведешь: придет духовное лицо, либо купец, либо офицер; заведут речь о торговле, что ли, или о преставлении света… и не вышел бы!» – читаем в романе Ивана Александровича Гончарова «Обыкновенная история» (1847 год).
Баня и беседа, чаепитие и беседа неразделимы. Русский писатель, журналист и путешественник Василий Иванович Немирович-Данченко (старший брат театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко) в 1874 году опубликовал сборник очерков «Соловки. Воспоминания и рассказы из поездки с богомольцами». На монастырском пароходе, следующем летом 1872 года из Архангельска на Соловки, было много богомольцев, среди которых были и странницы. «По захолустьям и теперь для шестипудового негоцианта нет большего наслаждения, как, попарившись в бане, послушать за чайком такую словоохотливую странницу».
Приведем выдержки из путевых дневников 1881 года архимандрита Антонина – церковного деятеля, ученого-византивиста, археолога, начальника Русской духовной миссии на Святой Земле, создателя «Русской Палестины». «Нашли баню не прегорячею... После оной обычный чай с разговорами. За ним молитва и кое-какие приготовления к пути»; «Верх благ земных – баня, хотя горьковатая, но теплая – по выражению ее устроителя. Чай с беседою до 12-ти часов»; «В 8 ч. баня отличная. Сидение под самоваром».
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
В начале статьи говорилось о бане и чаепитии как о элементах русского культурного кода, русской идентичности. В об этом писали и в русской классической литературе, и публицистике.
Так, Иван Сергеевич Тургенев писал в «Отрывках о воспоминаниях своих и чужих» о «довольно богатом помещике», отставном гвардии сержанте Алексее Сергеевиче Телегине, который родился еще при императрице Елизавете Петровне и которому на момент первой встречи с автором-рассказчиком в 1830-х годах было уже за семьдесят. «Русский человек был Алексей Сергеич во всем: любил одни русские кушанья, любил русские песни... любил париться в бане – да так сильно париться, что Иринарх, который, служа ему банщиком, сек его березовым, в пиве вымоченным веником, тер мочалкой, тер суконкой, катал намыленным пузырем по барским членам, – этот вернопреданный Иринарх всякий раз, бывало, говаривал, слезая с полка, красный, как «новый медный статуй»: «Ну, на сей раз я, раб божий, Иринарх Толобеев, еще уцелел… Что-то будет в следующий?» И говорил Алексей Сергеич славным русским языком, несколько старомодным, но вкусным и чистым, как ключевая вода».
Писатель и журналист Фаддей Венедиктович Булгарин в сборнике «Очерки русских нравов» (1843 год) называл «настоящим, прямым русаком» человека: «воспитанного по-русски, в безотчетном предпочтении всего своего, русского, иностранному». И настоящий русак «доверяет более русской бане, нежели карлсбадским водам», а также «пьет чай при всяком случае, в каждую свободную минуту».
Помещик из рассказа Антона Павловича Чехова «Свистуны» (1885 год) заявляет: «Только русский человек и мог выдумать баню! За один час на верхней полочке столько переживешь, чего итальянцу или немцу в сто лет не пережить».
«Этнограф нравов» дореволюционной России Николай Алексеевич Лейкин в цикле «Наши за границей» описал путешествующих купцов. Предприниматель из Москвы говорит: «Самоваров нет, квасу нет, бани нет, о ботвинье и не слыхали. Собачья жизнь, да и что ты хочешь!» Крестьянин Пошехонского уезда Ярославской губернии, временный Санкт-Петербургского уезда второй гильдии купец Иван Кондратьевич Конурин с «Клинского проспекта» жалуется: «Ни бани здесь, ни черного хлеба, ни баранок, ни грибов, ни пирогов. Чаю даже уже две недели настоящим манером не пили, потому какой это чай, коли ежели без самовара!» И вспоминает об оставшейся дома жене: «Она, пожалуй, после чаю в баню пошла. Сегодня день субботний, банный. Охо-хо-хо! А мы-то, грешники, здесь без бани сидим!» Его поддерживает Глафира Семеновна, жена уроженца Любимского уезда Ярославской губернии, а ныне петербургского, «с Лиговки», купца Николай Ивановича Иванова: «Ну ее, эту заграницу! Как приеду домой, сейчас первым делом в баню!»