Образцово-показательная семейная разборка
Марья истратила за вечер, проведённый в правительственной резиденции, весь суточный запас жара души. Кроме того, она несколько раз хлебнула вина, отчего её здорово развезло. Ну и добавка в виде фужера шампанского дома во время боя курантов произвела своё закрепляюще расслабляющее действие: она с блаженной улыбкой упала на первый попавшийся стул, опустила голову и задремала.
Романов сходил наверх, переоделся, спустился в гостиную, растопил камин, пододвинул к нему кресло, затем подошёл к спящей жене, скособоченной в неудобной позе, и долго смотрел на неё, пьяненькую. Тормошить её ему не хотелось. Он поднял её, обмякшую, лёгкую, как пушинка, и перетащил в кресло. Сам пристроился перед ней на скамеечке и вновь стал её разглядывать. Марья неожиданно открыла глаза, устыдилась и стала с виноватым видом созерцать огонь. Он спросил:
– Милая, почему ты никогда ни на кого не смотришь? Я не уверен, что ты помнишь моё лицо.
– Ну как ты не понимаешь? Когда я смотрю в глаза человеку, то сразу вижу, что с ним было и будет. В том числе и то, что он хотел бы скрыть. Картины и целые киношки проносятся перед моим внутренним взором и перегружают меня эмоционально. Это очень тяжело, поверь. Свят, от тебя веет недовольством и холодом. Я в чём-то провинилась перед тобой? – еле слышно пробормотала она. – Слышу в твоём голосе угрозу.
– Что ты слышишь, ягодка? Угрозу?
– Ой, я забыла поздравить бабушку! А телефон она ночью отключает. Я могу сейчас к ней съездить?
– Издеваешься?! Я тебя у бабушки не достану?
– Что я тебе сделала?
– Ты причинила мне боль!
– Ага. Гордыньку твою прищемила…
Романов взял её руки в свои и стиснул так, что она взвизгнула. Он просто не знал, как ещё достучаться до неё.
– Ты меня, мужчину, задвинула в угол и тем самым унизила моё достоинство! Включила женские чары, лапочкой прикинулась, чтобы околдовать Верховного и протолкнуть свои бредовые идеи! И предварительно ничего не сказала мне. Значит, я для тебя никто? Сосед по жилплощади?
Марья уставилась в никуда. Тусклым голосом начала оправдываться:
– Я специально никаких чар не включала. И вообще никогда ничего не включаю. Ему ведь очень одиноко на самом деле. На его плечах – баланс сил в мире. Одно неверное движение – и русской цивилизации конец. Все подобострастничают перед ним, впрочем, как и перед тобой. Он уже забыл, наверное, что такое естественность в общении и долгие, медитативные разговоры по душам. Я ему просто посочувствовала как человеку. И в те четыре часа я не забыла о тебе, нет. Ты ведь в начале общения встал и демонстративно ушёл! Я расстроилась и чуть не заплакала. А он что-то уловил и так понимающе, ободряюще и по-отечески мне улыбнулся!
– Ты начисто забыла обо мне!
– А разве ты не забываешь обо мне на работе, когда погружаешься в производственные проблемы? Тебя не бывает дома сутками, ты не звонишь, значит, тебе не до меня. И я тоже, когда сижу на лекциях, зубрю подзаконные акты, болтаю с сокурсниками, сдаю экзамены – тоже временно о тебе не думаю. Поверь, всё, что произошло сегодня вечером, свершалось по воле свыше! Мне надо было пустить камешек по воде, чтобы пошли круги! Неужели ты встанешь на моём пути? Это опасно, умоляю, перестань. Что ты собираешься со мной сделать? Можно, я пойду спать?
Марья шевельнулась, чтобы встать, но он ладонью вдавил её в кресло.
– Угрожать начала? Нет, одуванчик, ты не пойдёшь спать, а посидишь и послушаешь. Я должен высказать тебе мою боль!
У неё затошнило под коленками и леденящий страх пробежал по спине. Она уже прочитала его жгучее желание приложить её о стену. Сглотнула слюну и, придав твёрдости своему слегка дрожавшему голосу, спросила:
– Прежде чем выслушать тебя, Романов, можно я скажу два коротких слова?
– Пошёл вон?
– Нет.
– Говори.
Марья помолчала. Тронула его за плечо и посмотрела в его бешеные глаза своими прищуренными, зелёными в тот час очами. И неумело, но нежно поцеловала его. Приобняла, приникла к нему. Погладила его щёки, плечи, тяжело дышавшую грудь.
– Вот эти два слова. Люблю тебя! А теперь высказывайся хоть до утра. Я вся внимание.
Романов притих. Сел на диван, пересадил её к себе на колени. Она стала бегать пальцами по его волосам, постукивать по макушке подушечками и поскрёбывать ногтями. И Романов начал от этой копошни засыпать. А она ему на ухо давай тихо ворковать, слегка покусывая мочку его уха:
– Ты сегодня в своём люксовом костюме выглядел неотразимым, мой длинноногий, мускулистый Аполлон. Ты капец какой породистый! И такой тактичный. Аристократ духа! Желанный мой муженёчек. Я так благодарна Богу за то, что Он нас соединил. Ты мой самый медовый пряник! Моя вечная нектарная сладость и всегда нечаянная радость! Я так счастлива жить под твоим большим, могучим, шелестящим крылом, сокол мой ясный. Хорошенький лапулёночек мой, Святик мой любименький.
Он всхрапнул и очнулся.
– Почаще называй меня Святиком. Это меня обезоруживает! Что ж, Марья, – время сна! Я отчётливо расслышал что-то насчёт желанного муженёчка. Держись, будет тебе сегодня целая бочка мёда с нектаром.
– Но ведь ты хотел сказать что-то насчёт своей боли?
– Нет её. Улетучилась.
...На старый Новый год Романов ушёл куда-то утром и не явился на ночь. И Марья потеряла покой. Часы показывали одиннадцать, когда она решила больше его не ждать. Ужин, к которому она не притронулась, целиком вместе со скатертью переместила в холодильную кладовую.
Она прокрутила в голове версии с аварией, форс-мажором на работе, внезапной проблемой со здоровьем. Но нет, внутри всё было спокойно, ничего не ёкнуло.
Звонить не то что бы не хотелось. Очень-очень даже хотелось. Но уязвлённая гордость обманываемой и, более того, отвергнутой не позволила ей сделать это. Понимала: вряд ли он возьмёт трубку, а если даже она дозвонится, он всё равно соврёт, и она точно будет это знать. А так хотя бы обойдётся без вранья. Если бы он хоть чуточку уважал её, то звякнул бы и объяснился.
Она легла. И сразу провалилась в сон. Очнулась лишь когда часы в гостиной пробили три ночи. Её обдало облаком алкогольных паров, которыми он дышал на неё в упоении поступательно-возвратных движений. Вырываться не имело смысла, поэтому она подчинилась. И за своё супружеское смирение была вознаграждена – не экстазом и расширением сознания, а глотком газировки. Когда он отвалился от неё и захрапел, она села на кровать, подождала неизвестно чего, прощально обвела глазами комнату, потом на цыпочках пошла к шкафу, сняла с плечиков своё синее платье и стала одеваться. Но он внезапно перестал храпеть, вскочил, закрыл дверь на ключ, спрятал его к себе под подушку и снова улёгся.
Марья машинально двинулась к двери и зачем-то подёргала её. Обидные едкие слёзы хлынули у неё из глаз. Она прошествовала в ванную и заперлась там, чтобы без помех выплакаться. Умылась.
Заснёт, тогда она украдкой вытащит ключ из-под его подушки. «Зачем ты не уехала, когда его не было?» – выругала она себя.
Он постучал:
– Открой, мне приспичило!
– Иди в гостевую.
– Давай поговорим.
– Говори.
– Через дверь?
– Какая разница? Между нами и так уже захлопнулась дверь! Ещё одна роли не играет.
– Чего ты бесишься, женщина? Ведь как сыр в масле катаешься! Чего тебе не хватает?
– Я не хочу жить с пьяницей, который напивается, непонятно с кем проводит ночь и потом лезет к жене!
– Вот ты как запела? Выйди, поговорим спокойно.
– Время спокойных разговоров закончилось.
– Правда, Марья. Поговорим цивилизованно, а там делай, что хочешь. Препятствовать не буду. Я понял: ты всё равно всё сделаешь по-своему. Выходи, ты ж не трусиха.
Марья притихла. Потом дёрнула задвижку и решительной походкой направилась к двери, чтобы убраться из спальни, но та была по-прежнему заперта.
– Приляг, дорогая, – приветливо предложил Романов. – На улице – глухая ночь, куда ты пойдёшь? Утро вечера мудренее.
Она вытащила из шкафа дополнительную подушку и устроилась на краю кровати. Романов хотел укрыть её одеялом, она вывернулась.
– Брезгуешь? – спросил он едко.
– Давай по существу.
– Ну давай, – со вздохом согласился он. – Излагай свои претензии.
– Ничего у нас не клеится. Ты завёл себе кого-то. Я это чувствую.
– Вот прямо от любовницы – и сразу кинулся на тебя? Где логика? Она бы опустошила мои тестикулы, а я пришёл к тебе, полный сил. Научись проверять, милая, это делается легко.
Марья покраснела, как помидор. Подняла руки и стала заплетать косу, чтобы собраться с мыслями.
– Ну что, претензии закончились? – поинтересовался он.
– Ты дрессируешь меня, как собачонку. Но мне не нужен муж-укротитель.
– А кто тебе нужен? Муж-тряпка?
– Мне нужен сподвижник. Соратник, а не надсмотрщик с плёткой. Ты меня не жалеешь, Романов, не сочувствуешь мне. Неужели даже предположить не мог, что я сижу дома в одиночестве и безвестности о тебе, что мне тревожно? Когда я заплакала на заводе, тебе было на меня наплевать! Ты был озабочен только одним: как бы я твой авторитет не подмочила. И у Самого на приёме ты в мою сторону злился и даже пускал стрелы ненависти.
– Давай, жги, руби! – заинтригованно подначил её муж. Марья осеклась, и вовремя.
– Ни в коем случае не хочу сказать, что ты плохой. Ты очень хороший человек. Ко всем, кроме меня. Так бывает: по отдельности оба нормальные, а по отношению друг к другу – чуть ли не изверги. Мне было так плохо, так сиротливо! И сейчас тоже. А когда муж любящий, то его жене всегда хорошо и защищённо! Я ухожу от тебя, Романов.
– Вот как?
Повисло зловещее молчание. Она первая его прервала. Сказала прерывающимся голосом:
– Я прочла твою мысль, Свят! И не зря надела своё синее платье. Всё, тобой купленное и подаренное, остаётся тут. И банковские карты – тоже. Они в сумке, которая – тоже не моя собственность. С собой возьму немного наличных, пусть это будет плата за супружеские услуги. И кольцо тоже забирай, – она сняла обручалку и положила её на постель. – Восстановление тобой моих документов считаю не одолжением мне, а прямой обязанностью. Ведь у меня они когда-то были, но ты лишил меня жизни и документов тоже. В общем, больше нас ничего не связывает. Я, пожалуй, пойду.
Он проглотил комок в горле и хрипло спросил:
– И куда?
– Тебе-то что? Мы – чужие люди, и что да куда, уже ни к чему!
– Ты так сурово наказываешь меня только за то, что я единственный разок пришёл поздно?
– Худа беда начало. Ты совершил проступок и даже не извинился, тем более, не объяснился. Любящий предупредил бы. А тебе пофиг. Значит, не любишь, а презираешь. Считаешь меня неведомой зверушкой, с которой можно вести себя недостойно.
– И к кому ты собираешься прыгнуть в койку? А? Дай угадаю! К Огневу, у которого ни кола ни двора?
– Ты будто нарочно меня к нему подталкиваешь! А у него одна мечта – уйти в монастырь. И на него вешаются десятки девушек, гораздо эффектнее и лучше меня. Впрочем, чего это я перед тобой отчитываюсь? Тебя не должна интересовать моя дальнейшая судьба. Из своей ты меня благополучно выпнул.
– Во как вывернула! Ты ж сама приняла решение сдристнуть.
– А не надо было ко мне относиться наплевательски!
– Но ты ведь любишь меня, дурочка блаженная!
– А кого мои чувства волнуют? Для тебя существуют только твои хотелки. А я уж как-нибудь сама с собой разберусь!
– Страдать будешь, реветь в три ручья!
– Ты об этом не узнаешь.
– А на то, что я буду по тебе страдать, тебе начхать?
– Брось, Романов! Твоё поведение красноречивее слов. Ты меня не любишь. Тема закрыта! Я уже тебе говорила, так и быть, повторюсь: никогда и никому не расскажу о том злодействе. Рот зашит. Давно простила тебя. Так что можешь больше не принуждать себя к отношениям с нелюбимой. Разбежимся мирно.
Она снова пошла к двери. Подёргала ручку и выразительно посмотрела на него. Романов встал, взял с постели кольцо и надел ей на палец. Притянул к себе:
– Неужели ты могла подумать, что я отпущу тебя?
– Могла.
– Теперь выслушай меня каждой своей клеточкой. Я позволил тебе высказать всю эту ахинею с одной целью: дать тебе выплеснуть обиду! Ты моя жена, и другой мне не надо. Ни с кем и никогда я тебе не изменял. Ну посидели вчера с мужиками, за жизнь перетёрли, вот трагедия-то! Перестань блажить, гордячка! Почему ты со всеми миндальничаешь и сердобольничаешь, а со мной такая жестокая?
Марья усмехнулась ему в прямо глаза. И он осёкся.
– Прости, сморозил! Ты вышла за меня, своего убийцу! Душу свою мне посвятила и прекрасное тело мне своё доверила. И не тыкаешь этим мне в лицо из своей природной деликатности и доброты. Милая ты моя, чистая, строгая! Да, я сплоховал, потому что – чурбан! Дубина и болван! Здравствуй, дерево!
– Слишком мягко сказано!
– Дурень и балда. Балбес. Оболтус и дуралей. Довольна?
– Ладно.
– Насытила свою кровожадность? Учи меня! Строй! Всё стерплю. Прости меня, Марунька, за чёрствость. Красавица ты моя. В твоих глазах отразились фиалковые поля!
Она заплакала. Он взял её на руки и переместил на кровать. Расстегнул синее её платье, ворча: «Когда ты уже от него избавишься? Оно приносит одни несчастья», стянул его, исцеловал жену с головы до пят и раз сто попросил прощения.
И уже через час, вся растрёпанная, но счастливая, Марья лежала у мужа под мышкой, крепко обнимала его и, проваливаясь в сон, шептала: «Слава Тебе, Господи, слава, слава, что вразумил его». Романов, вслушавшись в её шёпот, улыбнулся и поцеловал золотую макушку своей милашки.
Продолжение следует.
Кто подпишется, у того всё сложится.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская