Родной берег 164
Настя тихо вошла в дом, стараясь не скрипнуть дверью. Спали не все. На кухне горел свет, и это означало, что Меланья еще чем-то занята. Настя устало прошла в свою комнату, мечтая быстрее оказаться в кровати. Она не успела раздеться, как дверь скрипнула. Это была Меланья.
— Настя... — голос женщины дрогнул.
— Что-то случилось? — встрепенулась девушка, растерянно глядя на женщину.
— Нет, нет, не пугайся, — быстро проговорила Меланья. — Тут... письмо для тебя.
— Письмо? — Настя удивлённо нахмурилась. — От кого?
— Настя, — женщина вздохнула и протянула ей конверт. — Это из Союза.
Настя замерла, не в силах сдвинуться с места.
— Из Союза? — Переспросила девушка, словно убеждаясь в услышанном.
Меланья кивнула и осторожно вложила письмо ей в руки.
— Да, из Советского Союза.
Настя дрожащими пальцами взяла конверт, словно он был сделан из хрупкого стекла. Она внимательно посмотрела на надписи, пробегая глазами по почерку. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. «От Дуси. Неужели это может быть правдой?» — подумала она, внимательно разглядывая буквы.
— Как? — выдохнула Настя, всё еще не веря своему счастью.
— Не знаю, — честно призналась Меланья. — Сегодня вечером почтальон принёс. Сначала я даже не поверила. Никому из нас раньше не приходило писем.
Настя всё ещё смотрела на конверт, слегка поглаживая его края.
— Это... оттуда, из дома, — с трепетом выдохнула она.
Меланья немного постояла, словно решая, правильно ли будет оставить Настю одну в такой момент. Но потом тихо кивнула своим мыслям, решив, что Насте лучше читать драгоценное послание одной. Женщина ушла, закрыв за собой дверь, но вместо того, чтобы лечь, Меланья опустилась на стул. Её руки дрожали, чай остыл в чашке, а мысли путались. «Что там? Что в письме?» — размышляла она.
Настя присела на кровать. Провела пальцами по краю конверта, ощущая каждую неровность. Разорвав бумагу, вытащила лист. Её глаза тут же наполнились слезами. Русские буквы складывались в строчки, обжигали. Руки её дрожали, взгляд метался по строчкам, не в силах уловить смысл. Первые слова были как сквозь туман: «Настенька, моя родная…»
Настя всхлипнула. Это были слова с родины, из жизни, которую она думала, что потеряла навсегда.
Она прочитала еще раз, и еще, и еще. До сознания начал доходить смысл. Но то, что она читала, было невозможно. Это какая-то глупая ошибка. В голове царил хаос.
«Моя мама умерла. Я знаю это. Я приняла это. Я жила с этим...» — мысли вспыхивали одна за другой, противореча каждой букве на бумаге.
Настя пробежала глазами вниз, пока слова сами не врезались ей в сознание:
«Я выжила. Витя тоже. Сашка и Лиза с нами».
Она застыла. Дыхание перехватило. «Я выжила». Эти слова словно кричали ей в лицо. Она перечитывала их снова и снова, пытаясь осознать.
— Этого не может быть, — прошептала она в пустоту, сжимая письмо так, что бумага чуть не порвалась.
Её разум сопротивлялся. Всё, что она знала, всё, что считала правдой, теперь оказалось перевёрнутым с ног на голову. Мама жива? Брат жив? Сашка и Лиза? Она всегда думала, что это невозможно. Ведь они погибли, все они...
«Настенька, я очень хочу знать, как ты там? Мы переживаем за тебя, моя девочка…»
Она перечитывала эти строки снова и снова, и каждое слово словно пыталось пробить толстую броню неверия. Её разум отказывался признавать, что это правда, но слова, эти слова, не оставляли ей выбора.
"Я выжила. Витя тоже." Голова кружилась. Настя положила письмо на колени и закрыла лицо руками. Её трясло. Она не знала, плакать ей или смеяться. Она чувствовала, как душу разрывают две противоборствующие силы: радость и страх.
Радость — от того, что родные живы. Страх — от того, что это могло быть ошибкой. Или иллюзией.
Она подняла письмо, начала читать снова, медленно, по буквам, вглядываясь в каждую строчку.
«Витя всегда мечтал стать капитаном. Сейчас он учится в училище, и я надеюсь, что он справится. Сашка такой же упрямый, как старший брат, а Лиза растёт настоящей барышней».
Настя провела пальцами по словам, как будто могла ощутить мамин почерк.
— Это правда... — едва слышно прошептала она.
Её плечи затряслись. Она закрыла глаза, прижимая письмо к груди. Слёзы катились по щекам, падали на бумагу, оставляя крошечные тёмные пятна.
— Мама... мама... — всхлипывала она.
Услышав её рыдания, Меланья уже хотела подойти, но остановилась на пороге. Она видела, как Настя склонилась над письмом, словно пытаясь впитать в себя каждую строчку, каждую букву.
Настя вдруг резко поднялась, схватила письмо и бросилась к окну. Её глаза блестели от слёз, лицо горело.
— Мама... Витя... Они живы! Они все живы! — выдохнула она, вглядываясь в темноту за стеклом.
Тишина ночи безмолвно слушала слова. Настя заметила у порога Меланью.
- Меланья, ты… ты знаешь, от кого письмо? — запинаясь, проговорила она. Голос дрожал, слова вырывались отрывисто. — От мамы!
Меланья нахмурилась, но осталась спокойной.
— Что от мамы, Настя? Какой мамы? — осторожно спросила она, пытаясь понять, что происходит.
— Моей! Моей мамы, Меланья! — воскликнула Настя, и её голос сорвался на высокой ноте. — Ты понимаешь? Мама жива!
Меланья растерянно смотрела на неё.
— Настя, успокойся, ты, наверное, что-то путаешь… Как … от мамы? Ты говорила, что ее нет.
Настя прижала письмо к груди, как будто оно могло всё объяснить без слов.
— Вот! Смотри! Это её слова. Она пишет, что жива! Что они все живы! — говорила Настя, протягивая письмо.
- Я ничего не понимаю. Объясни,- женщина старалась понять, что происходит.
Настя всхлипнула, послушно села.
— Я думала, что они все погибли, — начала она, глядя в одну точку. — Мама, Витя, Сашка... все. Я знала это. Я смирилась с этим. А теперь... теперь это письмо. В нём говорится, что мама жива. Витя тоже. Они живы, Меланья!
Она посмотрела на женщину, как ребёнок, ищущий подтверждения своим словам.
— Здесь всё написано! Мама пишет, что Витя учится в училище, что Сашка и Лиза — они тоже живы, они все вместе... — Настя говорила быстро, едва дыша. Меланья наклонилась ближе, положила руку ей на плечо.
— Настя, успокойся. Если это правда, то это чудо. Может, какая то ошибка? Или шутка?
Настя резко покачала головой.
— Нет! Я верю, это мама. - Слёзы снова наполнили её глаза, голос сорвался. — Я столько лет жила с мыслью, что никого не осталось. А они были живы… всё это время. Моя мама жива, Меланья.
Меланья присела рядом, глядя на это измученное и в то же время светлое лицо. Она почувствовала, как в её собственной груди разливается тепло.
Настя никак не могла прийти в себя. То плакала, то вдруг начинала смеяться. Казалось, её разрывает на части. Вдруг ей захотелось закричать. Громко, на весь мир, чтобы там, за океаном, в Ленинграде, её услышали.
— Они живы, Меланья! Понимаешь? Живы! — выкрикнула Настя и вскочила на ноги. Меланья, испугавшись её порыва, тут же поднялась следом.
— Настя, тише, ради Бога, — прошептала она, оглядываясь на дверь. — Ты же всех разбудишь! Успокойся, пожалуйста.
Но Настя будто ничего не слышала.
— Я здесь, понимаешь? Здесь, в этой чужой Америке, — её голос дрожал, по щекам катились слёзы. — А они там. Они ждут меня. А я... я никогда не смогу к ним вернуться. Никогда! Она вдруг прикрыла рот рукой, словно испугавшись собственных слов. Опустилась обратно на постель, закрыв лицо руками.
— Это как... как нырнуть в ледяную прорубь, — прошептала она, уставившись в одну точку. — Тело сковывает от холода, руки и ноги стынут, а выбраться... выбраться невозможно.
Меланья осторожно опустилась рядом, обняла её за плечи.
— Настя, родная, не надо так. Ты же живая, ты читаешь их письмо. — Они знают, что ты есть, молятся за тебя.
— Но я не с ними! — выкрикнула Настя, снова вскочив. — Я одна! Одна, как и все эти годы. Никому не нужная, брошенная!
— Ты нужна, — Меланья крепче сжала её плечи. — Нужна им. Нужна себе. Нужна нам. Ты должна держаться, понимаешь? Жить должна. Жизнь длинная, еще увидитесь. Тебе есть, ради чего жить.
Меланья видела, что ее слова доходят плохо. Опять заговорила.
— Ты сильная, Настя. Ты столько всего пережила. Это письмо — подарок. Но пока оно должно оставаться твоим секретом, слышишь? Настя посмотрела на неё заплаканными глазами.
— Никому о нем не говорить? — эхом повторила она.
— Да, — кивнула Меланья. — Не нужно, чтобы кто-то об этом узнал. Это для тебя. Твоя радость, твоё сокровище. Никому не говори.
Настя сжала письмо в руке: Но это невыносимо, Меланья... Я чувствую, что разрываюсь изнутри.
— Лучше разрываться от радости, чем от горя, — мягко ответила Меланья. — А теперь успокойся, родная. Дай себе время всё обдумать.
Настя закрыла глаза, и несколько минут в комнате стояла тишина. Лишь тихое дыхание девушки и шёпот ветра за окном напоминали о мире вокруг.
— Ты права, — прошептала Настя, дрожащими пальцами складывая письмо. — Никто не должен знать.
— Вот и хорошо, — Меланья гладила её по руке. — А теперь ложись спать. Утро вечера мудренее.
Меланья тихо вышла, прикрыв за собой дверь.