Служба как служба. Такой дедовщины, как хвастался отец, не было. Не на чем было дедовщине обосноваться – год всего, да бог, научиться бы автомат держать! Командиры в учебке, словно отец родной, а точнее, наседка с цыплятами. Ребята подобрались нормальные, без закидонов. Ну… Идиотов тоже хватало, но их меньшинство, потому и не слышно, и не видно было. Отморозки, вроде Юрика, смелые только в стае. А здесь – не стая, здесь – коллектив. А все остальное, типа заданий «круглое таскать, квадратное катать» Пашку не пугало: надо, так надо. В этом тоже есть какой-то смысл – голова свободна, мускулы наливаются молодой силой.
Вернулся домой – родители встретили с радостью. Накрыли праздничный стол. Мама подкладывала самые лучшие кусочки и все сетовала, что Павлушенька осунулся. Папа под стопку начал было расписывать свои дембельские подвиги, где «он, такой, весь Рембо», но Павел коротко глянул на него, и отец поспешно свернул «героические байки» и заговорил нормально, как обычный мирской человек, без выпендрежа и яканья.
Жизнь вошла в обычное русло. Пашка устроился технологом на рыбный завод. Зарплата неплохая, если бы ее еще не задерживали. Пашке вполне хватало на шмотки, на помощь маме, даже откладывать понемногу получалось. Вскоре и девушка постоянная появилась – Сашка, Сашурка, Шурочка, Шурик. Нежная такая, юная, наивная…
Пашке нравилось, как она одевается – платьица, оборочки, рюшечки. Длинные волосы пышной волной спадали до талии. Серые глаза, губки бантиком. Девочка – Мальвина. Конфетка. Романтическая принцесса, так и не покинувшая свой сказочный замок. С ней было легко и трогательно. От прикосновения к Сашкиным волосам у Паши щемило в груди: хотелось уткнуться в ее вкусно пахнувший чем-то сладким, ванильным, затылок, и замереть.
Девочка была правильной: все у нее по полочкам. На «повстречаться» Саша выделила год. Потом – торжественное знакомство с родителями. Потом совместные выезды на экскурсии, дачи и пикники. Потом – свадьба, ипотека, дети и долгое, долгое «вместе и навсегда». Пашу такая перспектива вполне устраивала. Он представлял Шурочку уже взрослой мамой парочки ребятишек и тайно умилялся – Господи, какое счастье! Как ему с девушкой повезло: спокойная, рассудительная, без завихрений. Образованная, начитанная, интересная – с ней Паше совсем не будет скучно тихими семейными вечерами.
Они уже перешли с конфетно-букетного периода к знакомству с папами и мамами. За нарядным ужином Паша разговорился с будущей тещей: принялись обсуждать какую-то книгу и снятый по ней скандальный фильм. У мамы Шурочки глаза разгорелись живым интересом.
- Какой же умный мальчик достался моей дочери!
Паше было приятно. Вечер удался. А он, дурак, так волновался, когда шел к Шурочке в гости.
И вдруг Шурочкин телефон, поставленный на виброзвонок, задрожал, засуетился, запрыгал. Шурочка посмотрела, кто звонит, вспыхнула малиновым пламенем радости, выпрыгнула из-за стола и убежала в свою комнату. Все, мама, папа и Павел недоуменно переглянулись. У папы опасно заходили желваки. Он не сдержался и швырнул вилку на стол.
- Опять ЭТОТ названивает! – сказал он.
Мама Шурочки перебирала длинными музыкальными пальцами краешек скатерти.
- Кто – он? – не понял Паша.
- Да этот… ухажер, - решилась ответить Шурочкина мама, - круглый идиот, хамло, быдло! Пудрил Сашке мозги два года, чуть до самоубийства не довел! Расстались. Мы с отцом выдохнули. А уж когда она тебя встретила, радовались, как маленькие. И вот – опять. Уродище, Паша, такое, что мы даже слов не находим…
Павел поднялся. Постучался в комнату Шурочки. Она открыла, сияющая, взволнованная, ничуть не виноватая.
- Паша, наша встреча все равно ни к чему бы хорошему не привела. Одного уважения не достаточно. Нужна еще и любовь. А я тебя не люблю. Извини.
Вот именно, не «прости», а «извини».
Павел вышел из квартиры. Он выдержал несколько дней – дал ей время одуматься. Но Шура по дурацкой девчачьей привычке вдруг удалила всю их совместную переписку и фото, и занесла Павла в черный список. Павел не находил себе места и копался в себе – искал причины столь резкого расставания. Зачем тогда было все это устраивать? Хотела выдернуть ТОГО из сердца. Видимо, у Шуры не получилось.
- Такие парни, как ты, Павлуха, нужны всем этим прынцессам только после тридцатника, - говорил ему Антон, уже женатый, при очередной, такой редкой, но такой желанной встрече, - когда по роже вдосталь наполучают, детей нарожают от своего утырка, наревутся и наплачутся. Вот тогда ты, Павлик, как сказочный удод, будешь им хорошим и добрым мужем, а детишкам – хорошим и добрым папой. Правда, через некоторое время им снова станет скучно. Ты ведь скучный, Пашка! Не куришь и не бухаешь, квартиру вдребезги не разносишь, детей и баб не бьешь… Никакой с тобой романтики.
- Ну да, романтика! – улыбнулся Паша.
- Еще какая! – хмыкнул Антон.
Вроде бы посмеялись, замялось и забылось. Но однажды Павел нос к носу столкнулся со счастливыми влюбленными. Он тащился домой после тяжелой рабочей смены. А они шли куда-то вдвоем: Шурочка и… недоумок Юрик! Повзрослел. Подрос. А как был недоумком, так и остался. Типичный «пацанчик с района». Лицо дебила. Шорты до колен. Тапки на носки. Толстовка с капюшоном. Вихляющаяся походка. И рука, по-хозяйски кинутая на хрупкое плечико цветущей, бело-розовой, пахнувшей утренней росой Шурочки. Ее брови вразлет, яркий рот, слегка приоткрытый, туманная поволока ночной страсти в серых глазах… Она не заметила Павла, а скорее, сделала вид, что не заметила.
Стыдно должно было быть ей, Сашеньке. Но Сашеньке ничуть не было стыдно. Стыдно было Павлу. За ее нежность, за ее молодость, за ее наивность и туповатое, ничем не прикрытое упрямство! А упырь Юрик с таким торжеством на Пашу посмотрел… С таким превосходством, что Павлу захотелось раскроить его рожу на лоскутки. Не стал. Пошел дальше.
***
Они все-таки поженились, Шурочка и «этот». А через год Шура уже катала коляску с малышом. Не прошло и двух лет, как в той же самой коляске появился новый ребенок. Первенец ковылял рядом. Его папаша держал мальчика за ручку, в неизменных своих шортах, чаще с пивасиком в другой руке. Павел частенько видел семейство, марширующее по главной улице. С Шурочкиного личика давно сошла таинственная вуаль ночных страстей. Глаза ее выражали глубокую озабоченность вполне земными вещами. И, все-таки, она была счастлива. Счастлива материнством, замужеством, непростым своей жизнью, хроническим недосыпом…
Павел качал головой: неужели она ничего не видит? Не хочет видеть? Или видит, но из гордости не желает признаваться, что жестоко ошиблась? Кто их, женщин, знает. Паша знать не хотел. Он привык к холостяцкому образу жизни, в отпуске путешествовал, где знакомился с симпатичными девушками. Крутил необременительные романы, легко сходился и легко расставался, со снисходительным, ласковым вниманием наблюдая семейные разногласия Антона, когда навещал его по пути в очередной вояж. От родителей он давно съехал, хотя в этом не было особой нужды. Просто так надо. Да и стареющий батя стал его раздражать. А злиться на отца Павлу не хотелось. Да и лучше будет – холостяки, на то и холостяки, чтобы жить в одиночестве и не досаждать родителям своим холостяцким бытом.
***
Его призвали осенью двадцать второго. Вручили повестку утром, а следующим утром Павел уже был на призывном пункте. Потом снова учебка под Лугой, правда «учащиеся» были другими. Взрослыми. Пожившими. Пашка частенько вспоминал папу: тот лил «скупые» мужские слезы и рвался служить с сыном, плечо к плечу. Спектакль длился ровно до отбытия автобуса, когда священник окропил парней и мужиков святой водой. Паша тогда посмотрел на мать и отшатнулся от окна – она выглядела мраморной статуей. Не постаревшей, нет. Наоборот – помолодевшей лет на двадцать. Ей очень шли заострившиеся скулы и ночные, помертвевшие глаза.
Категория «А» позволила Павлу служить в десантно-штурмовой роте. Ему дали позывной «Кит». Его группа работала на Херсонском направлении. Шли тяжкие бои. Да и когда бои были легкими? Никакой легкости в убийстве человека человеком нет. Кит терпеливо сносил все тяготы и невзгоды. Кто-то должен. Но убивать Павел не хотел. Лучше спасать людей. Да – лучше. И Паша чаще таскал на горбу тяжелораненых, чем стрелял.
Его Душу грели письма матери и особое, ни с чем несравнимое мужское братство. Когда вся жизнь – поровну, на всех. Когда все, как близнецы, синхронно думают, синхронно работают, будто сообщающиеся сосуды, похожие на пуповину, связывают таких, казалось бы, разных мужиков.
В одном из таких боев Кит , как всегда, помогал эвакуировать раненых. Снаряд попал в дом, стоящий чуть поодаль от здания, где находилась группа ребят. Командир погиб, многие были «тяжелыми». Кит здоровый. Кит легко таскал покалеченных пацанов на себе. Среди искореженных обломков остался еще один, с перебитыми ногами. Кит приблизился к солдату, достал флягу с водой, чтобы обмыть лицо парня от грязи и крови и напоить его. И обомлел, узнав в перекошенном от боли мужественном лице знакомые и ненавистные с детства черты. Юрик!
- Юрка, терпи, пацаны нормально прикрывают, сейчас нас выведут на нашу роту!
Юрка, несмотря на мучительную боль, на ноги, словно пополам перерубленные, вдруг улыбнулся хорошей такой, славной улыбкой.
- Пашка! Сын маминой подруги, мля! Братик, ты как здесь очутился?
- Молчи, молчи, - Пашка взвалил на себя тяжелого бойца и поволок, как мешок с цементом.
Вокруг ревела канонада артобстрела, назойливо жужжали мерзкие «птички». А Пашка-Кит шел, шел, шел, ловко уклоняясь от препятствий, и был, словно заговоренный.
Вывел таки! Юрку приняли ангелы-хранители из санчасти. Он успел пожать руку Паши перед тем, как упасть в спасительное небытие.
***
Потом Юрка, очнувшись в госпитале, долго не решался сообщить жене лично, что ноги его почикали. Нафиг он Сашке такой сдался. Лежал на койке, повернувшись лицом к стене, и вспоминал Павла. И зачем он его вытащил? Вот всегда этот Пашка был дофига правильным, прям, идеальным.
Матушка в детстве все мозги Юрке выдолбила этим Пашкой, не понимая даже, что годами любовно и прилежно культивировала, взращивала в Юрике ненависть к хорошему, в принципе, пацану. Та их последняя драка крепко запомнилась: Юрка давно уже не боялся ничего, ни противников по спаррингу, ни взрослых ребят, ни папаши своего, садиста, дравшего Юрку «надо и не надо», за «Родину». А Пашку испугался всерьез. В Пашке что-то такое открылось… страшное, неведомое…
Реванш Юрка взял, женившись на Шурке и родив с ней детей, Мишку и Ромку. Шурку было сложно любить, страшно разочаровывать, но Юра любил ее искренне и всей душой, несмотря на открытую ненависть тещи и тестя, любил до дрожи и старался не разочаровывать никогда. А вот, поди ж ты. Нужен он больно Сашке без ног. Лучше бы она за Павла замуж выходила, и счастлива была. Хотя… Павел тоже здесь. И у него нет никаких гарантий… И глаза у него стали другие, совсем не такие, как тогда, во время драки. А теперь… как на иконе, что ли, глаза… Дай Бог ему здоровья, отчаянному пацану, дай Бог ему нормальную невесту. Сашку он ему не отдаст. Нет, не отдаст. Даже, если бросит она Юрку… Не отдаст!
***
А она приехала. Сама, без всякого спроса. Присела на краешек койки, зачем-то прикоснулась ко лбу прохладной ладошкой, будто заботливая мамаша. А она и была заботливой мамашей – двое пацанов на руках.
- Ты чего, дурачок, в одеяло завернулся, как улитка, - смешливая нежная улыбка Сашки обезоруживала, - думаешь, не найду?
- Зачем я тебе такой, Шурка? – обреченно спросил Юра.
- Затем, что я не собираюсь перед тобой отчитываться. Нужен и нужен. Ноги – это – тьфу. Поменьше по девкам чужим побегаешь, - сказала Шурочка, - ты нужен мне. И детям нашим нужен. Понял?
Они обнялись и поцеловались. От волос Шурочки дивно пахло чем-то сладким, восхитительно приятным, мирным. Юрке хотелось застонать от нежности и умиления.
- А меня твой бывший, Пашка, спас. Такой бугай стал, я тебе скажу. Как кутенка выволок из руин. Лежу теперь тут и матом его крою. Боюсь, что ты к нему сбежишь на радостях!
Шурочка провела ладошкой по ежику стриженых волос мужа.
- Не убегу, Юрик. Не переживай ты так, дурашка.
Шурочка не нашла в себе сил сказать Юрке, что его ангел-спаситель Павел, хороший, идеальный, добрый, прекрасный Павлушенька, погиб на прошлой неделе. Попал под минометный обстрел. В том квадрате посекло машину гуманитарного конвоя. И Кит вновь таскал на себе раненых. И тут – сильный хлопок, полетели ветки, камни, а Кит рухнул, как подкошенная страшной литовкой трава. Нет больше Пашки. Пал смертью храбрых Пашка. Отец его свалился с ударом и умер в больнице. А мать… Мать до конца не верит в происходящее и рассказывает пока о нем, как о живом.
- Не убегу, Юрочка, не убегу, - повторяет опять Шурочка и старается не плакать и не пугать искалеченного мужа своими слезами.
Автор: Анна Лебедева