Лев, сидя, дремал на больничной кушетке, прислонившись спиной к стене. На его воткнутом в правое плечо носу, сбоку приклеилась бордовенькая крошка, по-видимому, Лев кушал пирог с вареньем.
- Лев, Вы что в больнице делаете? – тронула я за плечо самого главного дяденьку во всем нашем царстве небесном, - прихворнули чтоль?
- А, Ангелина, – всполошился разбуженный Лев, – вообще-то это не больница, а роддом.
- Да? Ну ладно, - согласилась я, пальцем смахнув сладкую метинку с лица приятеля, – Лев, я за помощью прилетела. Мне поговорить очень нужно, посоветоваться. Я Ленкиных родителей нашла, но как влюбить их в дочку, ума не приложу.
- Послушай, дорогая, – перебил меня окончательно проснувшийся Лёва, – охолони. Мне твоя помощь нужнее. Ты мне поможешь?
- Чем помогу? – не поняла я.
- Скоро здесь, в этом роддоме, родится ребенок. Мать дитя – твоя землячка, из Барака… Слушай, роды будут тяжёлыми. Надо помочь.
- Нет, нет, я сейчас не могу. У Елениного пластмассового сердечка пульсация нестабильна, того и гляди замигает синим. Нюрушка-то хворает, а если умрет, кто Ленку любить будет?.. Нет, нет. Мне Елену сейчас нельзя одну оставлять. У неё сложный период, балет и всё такое!
- Я понимаю. Ты заменишь меня недолго. Ребёночек вот-вот родится. Я ж, говорю, роженица – твоя землячка, из села Барак. А Барак – тобой охраняемая территория. Так что не спорь тут мне.
- Но у меня к вам много вопросов! Очень много вопросов! – бежала я вслед за быстро уходящим Львом.
- Потом, Ангелина. Потом! – не оборачиваясь, пообещал мне Лев, – встретимся, обо всем поговорим.
***
Я растерянно огляделась по сторонам.
Я ведь ни разу в жизни не была в роддоме. Ну, только когда сама родилась.
На стене коридора висел плакат. Я подошла к самодельной стенгазете студентки Ерошкиной.
Ерошкина наглядно, с помощью цветных карандашей, пыталась пояснить, как нужно правильно питаться до и после беременности. По всему пространству плаката, как в безвоздушном космическом пространстве, летали тушки упитанных кур, толстые рыбины с острыми удлиненными рыльцами (по-видимому, осетры), кочаны капусты и прочая, по мнению Ерошкиной, нужная калорийная снедь.
На своем художественно-оформленном плакате студентка так же изобразила женщину. До беременности. И уже родившую.
Будущая мамочка выглядела очень мило. Сидела себе, склонившись над книжицей, в уютном кресле, расфуфыренная в воздушное голубенькое платьице, с многослойным жабо на шее. На голове у дамочки имелась завивка. А на ногах – нарядные домашние сабо на плоских каблучках.
У молодой мамочки дела обстояли намного хуже. Можно даже сказать, «из рук вон - плохо». Голубое платье, по замыслу Ерошкиной куда-то делось. Зато появились трико.
От кокетливой завивки «и след простыл». На её месте прижился платочек. Белый, в красный горох. Завязанный на лбу. Концами вперед. Концы уныло свисали вниз. Наверно, грустили.
Вместо книжки в руках у женщины имелся нарядный сверток с младенцем. Кружевной и с рюшами. А рот у ребенка был круглый. В виде обычной дырки. Изображая этакий рот, Ерошкина, видимо, предполагала, что кроха заходится в плаче.
В общем, творчество Ерошкиной на материнство не вдохновляло.
***
Областной центр акушерства и гинекологии в городе Пермь вольготно располагается в просторном старинном здании. Горожане называют его просто: «роддомом со львами».
У золотого фасада, под колоннами с лепниной, лежат два льва с непомерно большими ушами. Кажется, что это вовсе не уши, а сверхчувствительные локаторы.
Ими львы добросовестно отлавливают всю информацию из космоса. Как говорится, не знаешь когда родишь, спроси у львов.
Внутренний интерьер роскошного здания «со львами» поражает высотою потолков, шириною лестничных пролетов и величиною оконных глазниц. Окна порою сотрясаются от криков, бьющихся в агонии, обезумевших от боли и страха, взмыленных в потугах рожениц. Львы всё слышат и огорчаются.
Первый этаж именуется административным. Здесь располагается канцелярия, прачечная, просторный холл для свиданий.
На втором – кабинеты, палаты.
А на третьем этаже, к богу поближе, находятся родовые. Новоиспечённых мамочек, грохоча трудоголичкой-каталкой, дежурная санитарка спускает грузовым лифтом на этаж ниже. Туда же приносят лялечек.
Скомканных, голодненьких, горластых.
Малыши первобытно курлыкают, как молодые журавлики, скатывают в новом горлышке звуки-шарики.
***
Плаксивым сентябрьским утром одна надменная девица, обременённая сороковой неделей вползала вверх по лестничному пролету из приемного отделения в акушерское.
Ступенек было много, они были слишком круты, и молодая женщина уже почти преодолела препятствия, отекшими, не спасенными фитолизином ногами, как вдруг…
- А, ну стой, кто идет! – как черт из табакерки выпрыгнула перед ней воинственно настроенная женщина с рыжими волосами, местная, санитарочка, – мы тут людей размножаем, а не микроорганизмов!
Для большей наглядности санитарка шваброй перегородила вход в отделение, сразу дав понять, кто здесь главный. Девица, инстинктивно обхватив живот, обиженно взбрыкнула ресницами, стараясь не расплакаться от обиды.
- Что Вам нужно? - взъерошилась она. – я в свою палату иду
- А тапки есть? – тоном сурового милиционера, который требует у подозреваемого в преступлении гражданина предъявления документов, поинтересовалась санитарка.
Девица послушно нарыла в сумке заранее припасённую обувь.
- Твоя палата в конце коридора. – Покидая оборону, уже на ходу бросила указание беременной удаляющаяся санитарка.
Санитарку Татьяну Аркадьевну в отделении именовали Генеральшей.
***
В час дня женщины стали стекаться к столовой. Прибывшая девица поспешила к ним присоединиться.
Беременные женщины впечатляли. Часто семеня тесно сдвинутыми ножками, они аккуратненько несли впереди себя разнообразные животы.
Я сразу узнала новенькую из Барака: это была Катька, собственной персоной, беременная младшая дочь моей одноклассницы Нинель Шулятьевой.
Земная жизнь мчится быстрее небесной. Вот и выходит, что Неле около сорока, а её младшей дочке – семнадцать.
В средних классах мы с Нелей дружили.
Общение друг с другом в десять-двенадцать лет предполагает взаимный интерес девчонок друг к другу. Пока нашими развлечениями были участие в школьной ярмарке, где можно было за деньги продавать пироги с картошкой и капустой; совместные дежурства после уроков в классе и походы в клуб, на индийское кино – мы дружили.
Однако к началу восьмого класса в наших отношениях произошел перелом.
Виной тому - взросление. А взрослели мы по-разному.
Я была поздней девочкой, по-прежнему рисовала в альбомах многоярусные торты.
Но мои картинки, Нелю уже не впечатляли. Ей хотелось встречаться с мальчиком. Тем более, что Неля, как-то внезапно похорошела.
Из девочки-хомячка, с пухлыми щеками, с тоненьким русым хвостиком, с хроническим коньюктивитом в глазах, от которого Нелькины ресницы постоянно были запаршивлены жёлтыми засохшими гнойными козявками, она вдруг превратилась в девушку.
Нелька научилась красиво класть ногу на ногу, и коротко постриглась. Стрижка Нельке шла чрезвычайно, делала её элегантной.
Девушка быстро смекнула, что окружение заметило в ней перемены. Нинель начала прихорашиваться. На Нельку стали засматриваться старшеклассники. И дело дошло до того, что Нинель потребовалась сообщница. Дружить с мальчиком один на один, у Нельки пока что опыта не хватало.
А вот дружить компанией, пара на пару – другое дело.
Дружить парами я пока не умела.
И Неля сошлась с одноклассницей, которая такую дружбу смогла поддержать. Теперь мне к Нельке доступа не было.
Я обижалась, ревновала.
Тем более, что моя бывшая приятельница, с которой мы ещё недавно, лежа в кровати её родителей, лопая солёные огурцы с чёрным хлебом, смогла завладеть вниманием мальчика с самой приятной улыбкой в школе, Ильдара Сагитова.
У десятиклассника Ильдара, были такие миловидные ямочки на щечках, что не хотелось обращать внимание на его невысокий рост.
Вообще-то в деревне, об Ильдаре говорили, как о хорошем мальчике. Его связь с дочкой доярки Шулятьевой, первой сплетницей и матерщинницей на деревне, многих удивляла. Но факт оставался фактом: Нинель и Ильдар плотно общались.
И скоро этому факту нашлось письменное подтверждение.
Однажды на уроке, наш физик, прозванный Толстым, перехватил записку, которую Шулятьева настрочила своей новой закадычной подружке, сообщнице об амурных делишках. Толстой перехватил бумажку, молча прочитал, и оставил без комментариев. Зато в дневнике нарушительницы дисциплины сделал запись с требованием встретиться с её матерью.
Позже, из сообщений сарафанного радио, я узнала, что текст записки был невинным. Но в конце сообщения Нинель оставила автограф. Причем, в витиевато-вычурной подписи читалась вовсе ни фамилия девушки, а фамилия парня, с которым она общалась.
Сагитова – вот что было написано там.
Выходит, если следовать логике Шулятьевой, она как бы вышла замуж за носителя эксплуатируемой ей фамилией, что давало ей право её использовать.
То есть теперь она была не Шулятьева, а Сагитова!
Разъярённую Шулятьиху – старшую в тот день многие в школе видели. Она вылетела из кабинета физики в таком запале, что у неё «дым из ноздрей валил». Думаю, в тот день Нелька получила знатную взбучку.
А ещё через несколько дней в учительскую пожаловал сторож колхозного ягодного сада. Этакий усатый тщедушный мужичонка в кепочке из сатина и в задрипаном пиджаке с чужого плеча, одетого поверх футболки с олимпийскими кольцами.
В те годы бесконечные лабиринты малиновых и смородиновых кустов приносили хозяйству немалый доход. В сентябре сад пустел, освободившись-таки от ягодного бремени. Но охранник обозревал совхозные угодия до первого снега, наводя порядок в кустарниковом хозяйстве: выкорчевывал бесплодные растения, выламывал сухие ветки, собирал мусор, неряшливо брошенный людьми во время сбора ягодного урожая.
Сторож проявил бдительность и рассказал о происшествии в своем бескрайнем хозяйстве.
А дело было так.
Как-то вечером, он услышал сдержанные голоса, доносящиеся из дальнего угла, опустевшего по осени, сада. Подкравшись поближе, дядька опознал Нинель, её ухажера, Ильдара Сагитова и ещё парочку влюбленных. Школьники из старых, полусгнивших досок, какого-то тряпья и веток, соорудили шалаш, где, по мнению сторожа, придавались любовным утехам. Правда это было или нет, доподлинно неизвестно.
Однако, в школе разгорелся скандал.
Потом, на какое-то время, всё стихло, но ненадолго. Нелька оканчивала десятилетку будучи беременной. Так родилась её первая дочка Маша, а позже, родилась и Катя.
***
Удивительно, но отношения, завязавшиеся у Нельки в пятнадцать лет, а у Ильдара – в семнадцать, переросли в долгую семейную жизнь.
Пережив раннее замужество и родив двух девочек, Нинель превратилась в важную замужнюю даму. Ну, а что?
Я, к примеру, никакого жизненного прогресса к этому времени не совершила. Ни семьи, ни приличной работы, ни уютного дома не нажила. А Нинель в мои же годы, всё имела.
Мощные татарские корни ее мужа крепко и основательно вкорчевали Ильдара во взрослую жизнь. Внешне сдержанный и молчаливый, он предпочитал делать дело.
Большая татарская семья Сагитовых построила для молодых в Бараке дом, по сельским мерках – просторный и качественный.
Работал глава семейства на кирпичном заводе, который ловко притулился на пути в райцентр. Там, в карьере, сидя в кабине экскаватора, Ильдар дни напролет черпал красную глину, не знающим усталости, зубастым ковшиком, нахлобучивая ее на спины, рыскающим туда-сюда, в поисках ноши, жадным до добычи, самосвалам.
И все Ильдаровы старания были сделаны во имя Нинель.
Сама же Неля устроилась в приют для детей - инвалидов, сначала санитарочкой, поскольку образования не имела. Потом работала кладовщицей. Позже, как – то изловчилась, закончила заочку, а к сорока годам и вовсе выбилась в заведующие.
Своих дочек Нинель воспитывала строго.
Не хотела для них повторенья своей судьбы. Быть беременной школьницей в деревне, отнюдь, не сладко.
Девочки взрослели, а Неля, наконец-то жила для себя. Ведь дом Сагитовых - «полная чаша», она уже однажды побывала на отдыхе, в Египте, и Ильдар подарил ей норковый полушубок.
Старшая дочка, Маша, никаких хлопот родителям не доставляла. Хорошо училась, помогала по хозяйству.
Зато Катька вела себя как отщепенка.
Могла, к примеру, увильнуть из огорода, хотя Нинель строго-настрого наказывала ей прополоть и окучить капусту.
И Катька не просто сбегала, а шла собирать землянику, которую потом продавала в райцентре. Вырученные деньги тратила на себя, покупала какую-то мелочёвку, тушь для ресниц, мороженку.
Нинель такое дочкино поведение чрезвычайно возмущало. Но это были лишь цветочки.
Ягодками стали увлечения мужчинами.
И не мудрено. В Катерине текла кровь Нинель, родившей в шестнадцать, и кровь первой склочницы и матершинницы в деревне, Катькиной бабки, Шулятьихи.
Смесь ядрёная!
***
Да, Катька, наглая, нахрапистая девица, «держала в кулаке» весь молодняк у себя в деревне. То на лице «было написано». Высоко вздернутый, крохотный веснушчатый носик выдавал задиру-забияку «со всеми потрохами».
Искры маленьких «сверлящих» глазок, под длинной чёлкой послушно гасли за внушительной величиною пухлых девичьих щек. Казалось, что за щеками девица прячет зерно. Как какой-нибудь грызун. Ну, или белка.
Хотя, скорее всего, в родственники девушке всё-таки напрашивался хомячок. Дополнительное сходство с этой запасливой животинкой, девчонке придавал жиденький русый хвостик. И буроватого цвета кожа. Не смуглая. Не шоколадная. А именно бурая.
Такой эффект достигается, отнюдь, не путем бережного переворачивания любимой тушки под лучами ласкового солнышка. Такая кожа бывает у деревенских людей, которые много трудятся на солнцепеке. Они пропалывают грядки, косят сено, собирают на залитых солнцем пригорках, первую, дорого продаваемую на пригородном шоссе, краснобокую землянику.
Хомячок всем этим, как раз, занималась. Днями. А вечерами шла на дискотеку.
Ночные шастанья по клубам промаха не дали. И вчерашняя школьница «принесла-таки в подоле».
***
Катерина - натура отчаянная. Барьеров в любви она себе не воздвигала. Малолетние сверстники её, навряд, ли возбуждали. И потому забеременела девушка от чужого блудливого мужа-тракториста.
Шила в мешке не утаишь. И обманутая жена, конечно же, устроила разборки. С выдиранием волос, с воплями, с проклятьями, с требованием аборта.
Но не тут-то было.
Назло всем, Катька решила рожать. Супротив воле орущих родителей. Наперекор уговорам папаши - пофигиста расстаться по-хорошему. И поперек желаниям его законной жены.
Живот рос.
Но ребёночка никто не ждал.
Даже будущая мать. Её затравили самые родные люди, загнали в угол. И хомячок вдруг сдалась, усмирив крутой нрав. Приехала в районную больницу, сдаваться.
- Аборт делать поздно, – обухом по темечку ударила беременную врач. А потом ещё и сказала, что роды будут тяжёлыми, потому что, у Катерины щёки широкие, а таз узкий.
***
Рожала Катька мучительно.
Не понимая, зачем. Освободившись от ноши, ходила по больничному коридору озлобленная, потерянная, сложив на груди замочком руки.
Роддом сломал хомячка. Безжалостно. Через колено. Показная удаль облупилась с Катерины, как сухая ороговевшая шелуха с прошлогодней луковицы. Она сделалась уязвимой.
Молодая мать не знала, куда деться от чужих телефонных разговоров с мужьями. От больно «мозоливших» глаза гостинцев, от которых «лопались» соседские тумбочки. От непонятной ей радости других мамаш.
Хомячок родила мальчонку, с такими же пухлыми щёчками, как у неё самой.
***
К новоиспечённой матери никто и «носа не показывал». Она и не ждала. Лежала, отвернувшись к белой стенке, пока её соседка по койке, перед выпиской, обжигая пальцы, накручивала длинные пряди на термо-бигуди.
Единственным светлым пятном для обиженной девчонки стала больничная еда. Для кого-то невкусная, а для нашей брошенки так в самый раз.
- На обед! – грохоча кухонной тележкой по коридору, громко созывала откушать пресной диетической пищи санитарочка Генеральша.
Катерина медлила. Не спешила срываться с места. Боялась, что её заподозрят в желанье поесть. Ждала, когда сонные, в преддверии тихого часа, соседки начнут копошится в кроватях, пока, наконец, не установят отекшие ноги на деревянную низенькую скамеечку, стоящую возле каждой кровати.
После этого она накидывала поверх длинной больничной сорочки, коротенький халатик в бордовых розочках, штампованный китайцами под шёлковый, одолженный на время у сестры, нарочно для роддома.
Ела девушка с достоинством. Как умела.
От домашней сметаны, предложенной соседкой по столу, наотрез отказывалась, потому что снова стеснялась. Но вермишелевый суп и слипшиеся макароны с белёсой мучной подливой ела вприкуску с хлебом. Не смотря на предельную аккуратность, хлебные крошки всё же валились на стол. И хомячок правой ладонью методично и бережно смахивала их со столешницы в «состряпанную» лодочкой левую руку. Затем отправляла крошки в пустую тарелку.
Уходила Катька из столовой последней. Нарочно тянула время. Старательно пережевывала варёную суповую морковку и остывший минтай. Терпеливо дожидалась, пока перестанут топтаться у одноногих круглых буфетных столиков, стоящие женщины, с разрывами. «Безразрывных» приходилось выжидать ещё дольше. Ноги не казенные, сидеть приятней.
***
Наконец, столовая пустела. Катерина решительно направлялась к раздаточному столу, где хлеба, масла и сыра всегда имелось вдосталь.
Юная мать щедрой рукой сооружала себе многоэтажные бутерброды и шла прогуливаться по коридору. Женщины к той минуте, рассасывались по палатам. Сладкий полуденный сон смыкал их веки.
Хомячок, мерила шагами межпалатное чужое пространство. Думала о будущем. Потом доставала припрятанную в кармане добычу, огорченно надкусывала.
Иногда на хлеб с маслом и сыром сползали слезинки. Всего лишь две. Но горькие - прегорькие!
***
Прошло пять дней.
Ну, вот и всё, как говорится, кончил дело, гуляй смело. Я посчитала свою миссию оконченной. Сагитова родила. Что мне ещё оставалось делать в роддоме? Я собралась к Елене. Не успела я вынуть крылья, как услыхала привычное:
- Ну, что, Ангелина, настроение каково? – белоснежная накрахмаленная рубашка подчеркивала утреннюю свежесть появившегося Льва.
- Во! Лечу к своей прекрасной!
- А не рано собралась?
- Как –так рано? – разом вспыхнула я, – ты просил побыть с Сагитовой. Катька родила. Я свободна?
- Нет.
- Как нет? У Елены сердечко пульсировало синим цветом!
- Уже нет, – Лев настаивал на своем. - Уже не синим.
Я вытянула сердечко из кармана штанов. Оно и, впрямь светилось ровным красным светом.
- Вот, видишь, всё хорошо.
- Всё равно, хочу лететь.
В моем голосе послышалась плаксивость, которая, по-видимому, подействовала на Льва раздражающе.
- О чём ты хотела меня спросить, о том, как отца с матерью заставить любить дочь? – впервые за много дней нашего знакомства, рявкнул Лев. – Я не знаю, как это сделать! У меня рецепта нет!
В подтверждение своих слов Лев похлопал себя по карманам наутюженных брюк. Дескать, нет там ничего, тю – тю, пусто.
- Ну, а что мне здесь-то делать? Катька ж родила!
- А что с мальчишкой?
- Жив, здоров.
- Это точно?
Неприятное предчувствие подкосило мне ноги. «Кажется, всё нормально было», – не уверенно промямлила я.
- Кажется… Когда кажется, тогда крестятся, – сердился Лев, – через час врач позовёт в кабинет Сагитову. Там всё узнаешь, заодно решишь, как дальше быть.
***
«Садись Катерина», - доктор Чесноков, завидя Катерину в проеме дверей, прикрыв глаза, почесал переносицу. Этот был верный признак того, что разговор ему неприятен.
Время близилось к обеду, а Чесноков относился к тому разряду людей, которые плохо переносят даже лёгкий голод. Подтверждением этой привычки служила умеренная тучность доктора, кроме того, в сочетании с высоким ростом, большими руками и тёмными лохматыми бровями, она делала Чеснокова похожим на сердитого великана, который обедает новорожденными младенцами, добытыми здесь же, в роддоме.
Но это впечатление, разумеется, было обманчивым. Новорожденных детишек Чесноков не ел, а лечил, если это требовалось. На обед же он предпочитал паровые больничные тефтельки с картофельным пюре. А сегодня в столовой именно их и давали!
Чесноков уже снял халат. Но на зов тефтелей идти передумал. «Пока не поговоришь с Сагитовой, есть не будешь!». - сам себе велел он.
И теперь Чесноков, специалист по здоровью новорожденных младенцев, сидел за рабочим столом, одетый в шерстяной тёмно-зеленый кардиган и чесал переносицу.
Сагитова села напротив, равнодушно шаря глазами по сторонам, надо же было чем-то заполнить паузу.
-Как ребёнка назвала?
- Не знаю, – Катька рассеянно пожала плечами, - пока не придумала.
- Ну, хорошо, - сразу же отступил Чесноков, – может и хорошо, что не придумала.
Катька сидела, хлопала глазами, не понимая, к чему клонит доктор.
- Катерина, а тебе приносили сына на кормление?
- Нет.
-Как думаешь, почему?
- Ну, роды были тяжелые. Видно, ещё не оклемался.
- Ты права, – Чесноков опять почесал переносицу, – твой сын не здоров. У него синдром Дауна.
Катька оцепенела. «Синдром Дауна» - пулей чиркнул мимо её мгновенно навострившегося уха. Пуля свиснула, но не задела. Катька осталась цела.
- Он умственно - отсталый?
- Ну, слушай, – внимательно всматриваясь в щербатинку на поверхности стола, аккуратно ушёл от прямого ответа доктор Чесноков. – Синдром Дауна – генная мутация. Ты не имеешь к ней никакого отношения. Ты не виновата. Никто не виноват. Так вышло…Конечно, таких детишек по мордочке сразу видно. Внешность даунят не уродлива. Но спецефична. Ты мальчика видела. У него раскосые глазки, маленькая головка, складочки на ладошках… Но внешность не главная особенность даунят. Они отстают от сверстников, хуже развиваются умственно и физически. Часто болеют. Это плохое.
Катька сидела куча кучей.
- А теперь о хорошем, – на этой фразе Чесноков заметно оживился, – даунята – дружелюбны, они могут реально оценивать то, что с ними происходит. Твой мальчик будет тебя узнавать и любить. Если запасешься терпением, сможешь обучить его простой работе.
- Ты ведь из деревни? – врач взглянул на обложку медицинской карты пациентки Сагитовой. – Да из деревни Барак… ну вот. Научишь его огород капать, сено косить. Будет тебе помощник!
Катька сидела окаменелая, ссутулив некрепкую спину, вцепившись руками в стул.
- Вот что ещё, Катерина. – Чесноков изучающе уставился на Катьку. – Ты можешь отказаться от ребёнка. Это твоё право. Никто тебя не осудит… Ты меня слышишь?
Сагитова кивнула, поднялась со стула, направилась к выходу.
-Ты не горячись, – крупногабаритный Чесноков, на удивление легко, выскользнул из-за стола, остановил Сагитову, положил ей руку на плечо, – ты обо всем подумай. Время есть. Давай, подумай…
Катерина, кивнув, нетерпеливо вывалилась из кабинета, а Чеснокову срочно потребовалась тефтелька с пюре и чай с сахаром.
продолжение следует
Художник Виктор Низовцев