«Мне нужно разыскать родителей Елены и заставить их полюбить свою дочь», - вот такую новую задачку я вписала в школьную тетрадь.
Я сидела у окна, в своей каморке.
Шиповник являл собой роскошь, пурпурные плоды, похожие на крохотные гранаты, смотрелись как драгоценные камни. И мне подумалось о том, что даже за пригоршню рубинов я не откажусь от своего решения.
У Лены будет семья, отец и мать.
Я вынула из шкафа книгу о былом, прилегла на кровать и распахнула старческие тёплые ладони.
Но чем дольше я вглядывалась в страницы, тем больше я отказывалась принимать всерьёз происходящее. Я по-честному думала, нужна причина для того, чтобы закинуть ребёнка в деревню к больной бабке и годами не показывать нос.
Ну, хоть какая-то причина!
Я мучительно захотела посмотреть в глаза родителям Елены. И посмотрела.
- А, вы кажется по объявлению? Гераньку купить хотите? А я Аркадий… Ну, проходите, проходите.
Аркадий выглядел эффектно. Статный, высокий, лет тридцати пяти синеглазый брюнет -«сердцеед». Его улыбка, которую нынче принято считать «голливудской» очень ему шла. Однако, строгий наблюдатель в изнеженной припухлости губ непременно считал бы детскую капризность их обладателя. Тем не менее, эта черта, в разумной дозе, придавала лишь шарму Аркадию, отнюдь его не портя. Как не портил его сейчас пижамный фланелевый костюм в жёлто - салатовую клетку.
- Вы Черепахин?
- Черепахин. На что Вам моя фамилия?
- Так, на всякий случай… Чтоб не ошибиться.
- Да, вы проходите, проходите… - Видя мою растерянность, подбодрил меня хозяин. - А у меня беда… Морковный ангелочек захворал.
-Кто захворал?
- Герань «Морковный ангелочек». Восхитительная оранжевая геранька, с запахом морковной ботвы.
- Герань?
- Редкий сорт, капризный…Барышня Вы представляете, - очень артистично, с нужными паузами и присущей интонацией, принялся пояснять сказанное Аркаша. - Принес я вчера на выставку своего морковного ангелочка. А люди как сговорились. Идут и дразнятся: «Вон морковка, смотри, смотри, какая морковка». И в мою гераньку пальцем тычут. Вот она и заболела, поникла, листочки опустила.
Жена, Лариса, ей весь вечер наговаривала: «Ты не морковка. Ты очень красивая. Ты нам нравишься». Так гераньке вроде получше стало.
Я следовала за хозяином.
Понимаете, барышня, - вдохновенно продолжал свой монолог Аркадий Черепахин. - Есть герани – девушки, есть герани-тетеньки, есть герани - бабушки. И к каждой свой подход нужен! Вот я, как могу, им этот подход обеспечиваю.
Аркадий картинно развел руками, чтобы показать, что герани в его доме чувствуют себя великолепно.
Я осмотрелась.
Оказалось, что Аркадий живет в маленькой двухкомнатной типовой «хрущёвке», обустроенной, однако, с большой фантазией. Пространство всех стен, исключая, пожалуй, лишь ту, к которой тяжеловесно притулился тёмно-коричневый громоздкий диван, занимали стеллажи со стоящими на них комнатными растениями.
- Это всё мои красавицы. Мои гераньки, – с гордостью сообщил мне Аркадий, – люблю их, как женщин!
- Неужели? – удивленная столь бескомпромиссным сравнением, не скрывая сарказма,
переспросила я, – Да у Вас гарем. А кто любимица?
- О! Вот она, прекрасная герань сорта Angeleyes Orange Paccrio! – не заметив ноту пренебрежения в моём голосе, эмоционально возбудился Аркадий, выуживая из толпы гераний заветный цветок. – Я её обожаю.
- А так это и есть «морковка»? – разочарованно протянула я, мгновенно распознав в листочках растения узор морковной ботвы.
- Ну, зачем вы так? - Возвращая горшок на место, смутился Аркадий. – Она ведь может обидеться… Что значит «морковка»? Вообще-то слово Angeleyes в переводе с английского означает «ангельские глаза». Так что вы мне «глаза ангела» не хулите. Не надо… И без вас геранька все время хворает, постоянного ухода требует.
- Может она просто жить не хочет?
- Это ещё почему? – Непонимающе «затопил» меня синевой своих глаз удивленный Аркадий.
- А вдруг глаза ангела на Вас смотреть не могут? – дерзила я.
Но Аркадий из моего словесного кульбита мало что понял. Или не расслышал. Он даже с неким сожалением, снисходительно сверху-вниз взглянул на меня, как смотрят на людей не развитых интеллектуально, не способных ясно и твёрдо формулировать мысль. И, видимо, для того, чтобы сгладить неровность, бодро произнес:
- Милая барышня, а вы не откажитесь попить со мной чаю?
- Не откажусь. – Сразу согласилась я.
- Милости прошу, - услужливо подхватив за локоток, повел меня на кухню обаятельный Аркадий Черепахин.
- Ой, а я сладкое страсть как люблю! – вытаскивая из шкафа вазу с печеньем и вафлями, и закатив от удовольствия глаза, признался Аркаша. – Я ведь артист. И сладкое мне вообще-то нельзя, нужно держать себя в форме! Но, как говорится: запретный плод всегда сладок. Поэтому мое любимое блюдо - это большая шоколадка, сверху ещё одна шоколадка, а между ними много-много шоколадных конфет.
Аркадий разлил чай по красивым фарфоровым чашкам.
- А вы какую герань-то хотите? – неожиданно спохватился Аркадий. – Я заболтал вас, а о самом главном не спросил. У меня «королевская» чудо как хороша.
- Не хочу «королевскую», – раззадоривая себя, хамовато откусила я большой кусок шоколадной плитки, и, жуя, добавила, – хочу вашу любимую, «Глаза Ангела».
- Да что вы, девушка! Она не продаётся. Я лишь на выставках иногда её демонстрирую. И то с огромной неохотой. Я, конечно, её не продам. Я её очень люблю.
- Не ту любишь! – Не выдержав, наконец, резко вскочила я. Стол пошатнулся, завалив на бок белую фарфоровую чашку. Дымящийся жасминовый чай залил скатерть.
Аркадий оторопело вытаращил глаза.
- Мне нужно бежать. Я утюг выключить забыла, – я ломанулась на выход.
- А как же герань? – недоуменно настаивал на своем обалдевший Аркадий. – Вы ж гераньку купить хотели.
- Морковка - твоя геранька! – На ходу выпалила я и «в сердцах» грохнула дверью.
***
В последние годы Лида Деева сильно «осела».
Как старая тяжеловесная баржа уныло искала она глазами радушный веселый порт, чтоб «высушить весла», отдраить палубу, залить полные баки.
Но всё понапрасну.
Рабочие будни-волны подтачивали силы натруженной женщины.
Некогда задорные тёмные вьющиеся локоны больше не радовали Лиду. Давно были срезаны за ненадобностью.
Теперь Лидина шевелюра сильно кучерявилась за счёт шестимесячной химии. Острые карие глазки – померкли. Длинные ноги – потяжелели, покрылись извилинами вертлявых венозных змеек, как материк Евразия голубизною рек.
Одутловатое тело служило надежным убежищем для всевозможных болячек и болячечек.
Душу сжигала обида.
Летели годы, а Лида Деева по-прежнему нуждалась в работе. Взрослой дочке, Лариске, нужны были деньги. Ее гражданский супруг, артист театра, Аркадий Черепахин, по словам Лиды «дурачком прикидывался» и «туши мамонта» в дом не таскал. Он мечтал о славе и коллекционировал герани.
«Туши» в дом таскала Лариска. И Лида.
Лида с тоской смотрела на потускневшую дочку. Ей уж давно костью в горле стояли все Аркашкины театральные бенефисы, которые она иначе как шабашами да пьяными кутежами не величала. Но Лида дочкиному счастью мешать не хотела.
Лариса же носилась с мужниными прихотями, как с писаной торбой. Холила их и лелеяла. Потому что любила Аркадия как личность, по ее словам, неординарную и выдающуюся.
Лариса была терпелива.
Все ждала, когда к Черепахину, провинциальному артисту «средней руки» нагрянет слава, с шальными деньгами, газетными публикациями и повальным обожанием зрителей. И уж тогда её старания окупятся с лихвой, в виде благодарных и нежных возлияний супруга перед журналистскими теле и фото - камерами, что, дескать, музой его, творческого человека, Аркадия Черепахина является скромная девушка, Лара Деева.
Когда Лариса, в отсутствии Черепахина, во время долгих вечерних чаепитий с матерью, делилась с ней своей мечтой, то та, надувшись, будто мышь на крупу, отрешённо макала в зеленый чай мятный пряник.
Постепенно «лысый» пряничный бок тяжелел, и невесело плюхался в чашку. А Лида всё сидела и натужно пыталась представить, как к нелюбимому зятю придет эта самая слава.
Иногда ей это удавалось.
Слава представлялась Лидии Петровне в виде полуголой девицы, срамно вихляющей тугой загорелой задницей, как это делают «цветные» танцовщицы на порочном бразильском карнавале. Трусы у славы только спереди. Сзади трусов нет. Девица сучит ногами, и перья на её усыпанной блесками голове монотонно колышутся.
И тут, как черт из табакерки, является Черепахин. На нем алый, как клюква, тесный костюм с золотистой «искрой». Слава берет лучезарного Черепахина по локоток, и ведет куда надо.
В этот момент Лида видит глаза свой покинутой дочки, отчаянные и больные.
- Зачем тебе Черепахин? – уж тысячный раз включала «до дыр заезженную пластинку» упрямая Лида, – плюнь ты на своего спиногрыза, альфонса триклятого! Даст бог, приличного мужчину встретишь. Серьезного. Работящего. Знаешь, что дочь? На каждый горшок – своя крышка. А твой Аркашка, никакой он не горшок. И не мужик он вовсе, а поросячий хвостик!
Лариса обижалась. Замыкалась в себе. Упрямо тёрла под краном чайные чашки, давая тем самым Лиде понять, что тема про непарные горшки и крышки давно уж закрыта. А матери нужно домой. Потому что скоро вернется Аркадий, измотанный и усталый и захочет покоя.
Лида всё понимала, молча одевалась и, не сказав хозяйке обязательное спасибо-до свиданья, в сердцах хлопала дверью.
***
Ну а сегодня, всё утро Лида терпеливо шлепала котлетки, из провернутого на тяжёлой ручной мясорубке диетического куриного фаршика.
Потом она бережно примостила в «брюхатую», лет десять назад считавшуюся дамской, коричневую сумку, литровую баночку домашнего лечо, приправленного чесночком да жгучим перчиком, и отправилась кормить дочку. Дочке хотелось лечо.
Сама Лариса большую часть жизни проводила на дежурствах в больничном отделении гнойной хирургии.
Лида на дочку долго не сердилась. Она её жалела.
Однажды Лида с Ларисой условились вместе пойти на рынок, купить мяса, картошки и мёда.
Лида решила забрать «ребенка» с работы, от хирургии-то до рынка «рукой подать».
В больничном дворе кружила ноябрьская метель, лохматые снежные сгустки тяжеловесно и неизящно валились в остывшие грязные лужи. Лида, чавкая намокшими ботинками, вошла в обшарпанное полуподвальное помещение раздевалки. Приторно - сладковатый дух гнойных больничных отходов, обильно сдобренный запахом «обеденной» варёной капусты, ударил Лиде в нос. Тяжело опустившись на деревянную скамеечку, женщина бессмысленно всматривалась в заплесневелые полукруглые своды старинного помещения, и безрадостно думала: «Ну, прямо склеп, ей богу».
Лида сидела и вспоминала о том, как она когда-то вместе с дочкой мечтала о том, что Лариса окончит школу и выучится на медсестру.
Выбор профессии произошел отнюдь не случайно.
Старшеклассница Лариса восторгалась тогда красивой соседкой Виолой. Та, яркая дородная тридцатилетняя женщина, вовсе не спешила обзаводиться домашним хозяйством и детьми. Про таких, как Виола говорят: «Любовников меняет как перчатки».
Так или иначе, но назойливых вопящих деток Виоле заменяла милая карликовая пудельша Снежана.
Как –то раз, поздним вечером Лида спешила с работы. Ручки тяжелой авоськи с картошкой впились в ладонь, соринка, попавшая в глаз ещё днем, доводила до исступления.
У дома гуляла Виола. Надушенная. В крупных кольцах волос цвета водной лилии. Чёрный длинный плащ стройнил слегка рыхловатое тело соседки, широкий пояс с крупною пряжкой указывал талию.
Снежана, с алым бантиком на макушке, трусила рядом.
Лида Деева позавидовала Виоле.
Её роскошному виду, её беззаботности, бездетности, и незамужности. А потому изловчилась, и как бы невзначай, незаметно пихнула уродливым туфлем прямо в зад изнеженной шавки.
Та взвизгнула, как ошпаренная, согласно инстинкту, смачно сомкнула зубы на Лидиной ляжке. Однако ж, что «пулять в слона дробиной»? Здоровье женщины не пострадало. Зато кошелек попал под угрозу опустошения, дешевые «капронки» пошли в безразмерную стрелку.
Виола в тот же вечер с лихвой возместила ущерб.
Взволнованная произошедшим конфузом, в шёлковом розовом халате, с золотыми бабочками, Виола вывалила перед Лидой «несметное богатство», пар пять «телесных» колготок.
Утром, натягивая капронки на кулак для лучшего рассмотрения цвета, Лариса Деева мгновенно решилась.
- Мам, я в медицинское поступать буду, - сообщила матери Лариска, припрятывая в свой шкаф три пары получше, - ты как?
- А что? Нормально, – согласилась Лида, – мужу массаж станешь делать, детям сопли сушить.
… Виола трудилась в санатории. В кабинете физиопроцедур. Прилаживала магниты, электротоки и ингаляторы к бренным упитанным чиновничьим телам.
«Ну вот... А Лариска работает в склепе», – вынырнув из воспоминаний в гнойную хирургию, вздохнула Лида.
И когда в подвал впорхнула веселая, довольная жизнью, и даже румяная дочка Лариска, то Лида, в порыве чувств, сентиментально зашмыгала носом.
***
Но сегодня все было иначе. Золотая осень посетила город. Махонькие, размером с ноготок цветочки календулы преданно пялились прямо «в глаза» повеселевшим прохожим. И ноги людей не боялись работы. А Лидины уж тем более.
Но лирическое Лидино настроение умело спугнул зять.
Сначала ей долго пришлось «кукарекать», настырно тыча в кнопку на петушиный лад настроенного электрического звонка. Потом ещё и чувствовать себя виноватой за то, что явилась без предупреждения, и не вовремя.
- Кто? – наконец-таки изнеможенным хрипловатым голосом отозвался, по-видимому, только что проснувшийся, Аркадий.
- Так это тёща твоя пришла, - глянув на часы, и усмотрев что маленькая стрелка уже коснулась двух, неприветливо откликнулась Лида, – молока принесла. А где Лариса?
- Так на дежурстве, – высунулся-таки недовольный Черепахин.
- У неё сегодня нет дежурства, – Лида унюхала, что накануне Аркаша употребил алкоголь.
- Так её вызвали.
Помятый вид Ларискиного мужа взбеленил покрасневшую Лиду.
- Ну, что…талантливый зятюшко? Всё кутишь? – не переступая порога, и мысленно представляя, как её раздутая от жратвы, коричневая сумка уже летит прямо в ненавистный артистический лоб, нарочито-ласково «запела» Лида.
Она бы «ушатала» паршивого мужичонку, как пить дать. Но что потом скажешь влюблённой по уши дочке?
Лида уж представила, как пёстрое лечо течёт по дурной башке, котлеты сыплются на пол. Но вовремя охолонула.
- Так у Смирницкой юбилей вчера случился, – почуяв недоброе, начал оправдываться Черепахин, – всем коллективом сели, отпраздновали.
- А чё подарил? – продолжала чинить допрос настырная теща, – на какие шиши подарок подносил? – усиливая недовольство в голосе, напирала Лида.
- Я к вашему сведению тоже тружусь, заметил было Черепахин. Но вовремя осёкся. Увидел, как вытянулись в трубочку, и побелели от злости тёщины губы. Вовремя сменил тактику, – ну что ж мы у порога топчемся? Проходите, пожалуйста, Лидия Петровна!
- Пойду я, - в конец раздосадовалась теща, заслышав, как Черепахин в очередной раз счёл свои театральные «па» за труд праведный.
Лида шмякнула сумку на пол. И развернувшись, стала «стекать» по подъездной лестнице.
***
Я перемыла всю посуду в своём серванте. Я волновалась.
- Вот, значит, откуда у Елениного пристрастия к сцене «ноги-то растут». От папочки родимого, труженика театральной сцены, Аркадия Черепахина, – нервозно перетирая тарелки с золотой каемочкой вафельным полотенцем, злопыхая, думала я, – по кровушке передалось.
Я думала, на кого Елена похожа внешне: на отца или на мать. Злорадно припомнила, что Лара выглядит куда скромнее своего избранника.
Мимо такой пройдешь – не заметишь.
Всё в Ларисе было средним: средний рост, средней длины волосы, средняя длина юбки…
Мне хотелось, чтобы Елена, из этих двоих, ни на кого не была похожа.
- Ну ладно Черепахин, – я продолжала гонять в голове тяжёлые мысли, – он мужик. А эти двое, Лариска с мамашей своей куда смотрят?
Я нажала кнопку кассетного мага.
«Глупые снежинки, не тревожьте март». – тревожно пел Юра.
«А я кое-кого потревожу! - мстительно думала я, – ещё как потревожу!
продолжение следует
художник Виктор Низовцев