Последняя воля матери лежала на моём столе простым бумажным листом, а вокруг квартиры уже кружили стервятники в облике дальних родственников. Я смотрела на завещание и понимала: этот документ не дает мне права сдаться.
Тётя Зина позвонила первой. Её голос, елейный и фальшиво-участливый, царапнул слух:
— Леночка, мы все так скорбим... Надо же, такое горе... А ты держишься?
Я молча смотрела в окно маминой квартиры. Пятый этаж, старый дом в центре, высокие потолки и эти невероятные эркеры, которые мама называла "кусочком старой Москвы". Здесь прошло моё детство, сюда я прибегала со всеми проблемами, здесь мама выхаживала моего сына, когда он болел воспалением лёгких.
— Лена, ты слышишь? - голос в трубке стал настойчивее. - Нам нужно обсудить наследство. Всё-таки квартира приличная, надо решить...
— Что решить, тётя Зина? - я наконец очнулась. - Мама оставила завещание.
На том конце повисла тяжёлая пауза.
— Какое завещание? Нам ничего не известно. Мы с твоим дядей Колей - ближайшие родственники после тебя. И считаем, что имеем право...
Я отключила звук и положила телефон на подоконник. Последние месяцы перед маминой смертью эти "ближайшие родственники" появлялись здесь с пугающей регулярностью. Приносили продукты, которые мама не любила, вздыхали, качали головами и поглядывали на антикварное зеркало в прихожей. Мама терпела их визиты, но каждый раз после них у неё поднималось давление.
А теперь, спустя девять дней после похорон, они решили предъявить права. На квартиру, которую мама завещала... Я снова посмотрела на документ. Простой лист бумаги с печатью нотариуса и последней волей мамы: передать в собственность благотворительного фонда для создания детского хосписа.
Телефон на подоконнике беззвучно вздрагивал. Звонили остальные: двоюродные, троюродные — все, кто годами не вспоминал о нашем существовании. Сейчас они слетались, как круги по воде от брошенного камня. И каждый считал, что имеет право на кусок маминого наследства.
Через неделю в дверь позвонили. На пороге стояли тётя Зина с дядей Колей и незнакомый мужчина с кожаным портфелем.
— Леночка, мы к тебе с юристом, — тётя Зина протиснулась в прихожую, даже не дожидаясь приглашения. - Надо обсудить ситуацию.
— Какую ситуацию? — я скрестила руки на груди, загораживая проход в комнату.
— Завещание твоей мамы... оно странное, — дядя Коля переминался с ноги на ногу. — Мы считаем, что на неё давили. Ты же понимаешь, в таком возрасте, с таким давлением...
— Давили? — я почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. — Кто давил? Может быть, вы, когда приходили каждую неделю с этими разговорами про то, как тяжело содержать такую большую квартиру?
Юрист деликатно кашлянул:
— Позвольте, я объясню. Есть основания полагать, что завещание составлено под давлением третьих лиц. В таком случае...
— В таком случае что? — я достала телефон.
— Хотите посмотреть видео, где мама объясняет своё решение? Она записала его за месяц до смерти. Специально, потому что знала - вы придёте.
Они застыли. В прихожей повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов.
— Какое видео? — тётя Зина побледнела.
Я включила запись. Мамин голос, слабый, но уверенный, заполнил пространство:
— Я, Вера Николаевна Соколова, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, хочу объяснить своё решение. Эта квартира... здесь я прожила сорок лет. Здесь выросла моя дочь. И я хочу, чтобы после меня здесь могли найти помощь другие дети. Я много думала об этом. Елена согласна с моим решением...
Я остановила запись. Юрист задумчиво постукивал пальцами по портфелю.
— Почему ты нам не сказала? — тётя Зина уже перешла в наступление. — Мы бы поняли, обсудили...
— Как вы обсуждали с мамой продажу квартиры, пока меня не было? — я открыла дверь. — У меня есть диктофонные записи тех разговоров. Хотите послушать?
Дядя Коля дёрнул тётю Зину за рукав:
— Пойдём, Зина. Тут уже ничего не сделаешь.
Но она не сдавалась:
— А ты подумала о себе? О своём сыне? Такая квартира...
— Я думаю о том, чего хотела мама. И о тех детях, которым эта квартира действительно нужна.
Когда они ушли, я села в мамино кресло. За окном догорал весенний день, на подоконнике стояли её любимые фиалки. Мне вспомнилось, как год назад мы обсуждали с ней это решение.
— Знаешь, Леночка, — говорила она тогда, — Я ведь всю жизнь детей учила. И вижу, как сейчас тяжело больным детям и их родителям. Им нужно место, где можно получить помощь. Не просто лечение - помощь для души.
Я достала из сумки папку с документами. Завтра встреча с представителями фонда. Нужно обсудить, как лучше организовать здесь детский хоспис. Мама была права - эти стены должны служить тем, кому они действительно необходимы.
Телефон снова завибрировал - звонила двоюродная сестра Катя. Я не стала отвечать. Пусть звонят. Пусть возмущаются. Главное - сохранить мамину волю и память о ней.
В зале суда было душно. Я сидела прямо, глядя перед собой, чувствуя спиной тяжёлые взгляды родственников. Они всё-таки подали иск об оспаривании завещания. Последняя попытка урвать своё.
— Встать, суд идёт! — раздался голос секретаря.
Заседание длилось уже больше часа. Я молча слушала, как тётя Зина со слезами в голосе рассказывала о том, как они с мамой были близки, как часто виделись в последний год.
— У меня есть заявление, — я поднялась, когда судья предоставила мне слово. — Я хочу официально отказаться от своей доли наследства в пользу благотворительного фонда.
По залу прокатился шёпот. Тётя Зина дёрнулась, словно от удара.
— Вы понимаете последствия своего решения? — судья внимательно посмотрела на меня поверх очков.
— Более чем, — я достала папку с документами. — Здесь официальное соглашение с фондом. Они готовы взять на себя все обязательства по организации детского хосписа. И ещё кое-что...
Я положила на стол старый фотоальбом: — Это снимки детей, которых мама учила за сорок лет работы в школе. Многих уже нет в живых. Она помнила каждого. И последним её желанием было помочь другим детям.
В зале повисла тишина. Я видела, как дядя Коля опустил глаза, как побледнела тётя Зина. Судья медленно перелистывала страницы альбома.
— Суд удаляется для принятия решения, — объявила она через несколько минут.
Мы ждали недолго. Завещание признали действительным, мой отказ от наследства приняли. Выходя из зала, я слышала, как тётя Зина всхлипывает за спиной. Но не обернулась.
Прошёл год. Я стояла у входа в новый детский хоспис, разглядывая табличку на стене: "Игровая комната имени Веры Николаевны Соколовой". За дверью слышался детский смех — там шло занятие с клоунами-терапевтами.
— Елена Андреевна, спасибо, что зашли, — улыбнулась молодая заведующая. — Хотите посмотреть, как мы оборудовали бывшую гостиную?
Я прошла внутри. Мамина квартира преобразилась, но что-то неуловимо родное осталось в этих стенах. Может, тот особый свет из эркера, может, скрип старого паркета. В игровой комнате на стене висел её портрет — она улыбалась, глядя на играющих детей.
Я знала — она бы одобрила. Каждый детский смех в этих стенах теперь звучал продолжением её жизни.
Тётя Зина больше не звонила. Но это уже не имело значения.