Я не помню своего раннего детства. Первые воспоминания связаны с тем временем, когда я жила у бабушки, мне тогда было три года или около того. Я пробыла там долго, с мая по декабрь, кажется. Почему я оказалась у бабушки, я никогда не спрашивала, у нас в семье не принято задавать такие вопросы. Но мне казалось, что это было связано с тем, что родители расходились или пытались разойтись. Я смутно помню, что до того, как меня забрали к бабушке, они часто ссорились. Может, я просто так думала, потому что хотела верить в это.
В подростковом возрасте, когда жизнь казалась невыносимой, я придумывала альтернативную версию мира. Как в фильмах типа "Осторожно, двери закрываются" или "Эффект бабочки". В этой другой жизни родители все же расстались, потомЯ не помню своего раннего детства. Первые воспоминания связаны с тем временем, когда я жила у бабушки, мне тогда было три года или около того. Я пробыла там долго, с мая по декабрь, кажется. Почему я оказалась у бабушки, я никогда не спрашивала, у нас в семье не принято задавать такие вопросы. Но мне казалось, что это было связано с тем, что родители расходились или пытались разойтись. Я смутно помню, что до того, как меня забрали к бабушке, они часто ссорились. Может, я просто так думала, потому что хотела верить в это.у что мама изменяла папе с продавцом фруктов. У мамы всегда была слабость к таким мужчинам, и я наблюдала, как она с ними флиртует. Они всегда угощали меня фруктами, но мне эти мужчины не нравились, потому что мама слишком нелепо смеялась над их шутками.
В подростковом возрасте, когда жизнь казалась невыносимой, я придумывала альтернативную версию мира. Как в фильмах типа "Осторожно, двери закрываются" или "Эффект бабочки". В этой другой жизни родители все же расстались, потому что мама изменяла папе с продавцом фруктов. У мамы всегда была слабость к таким мужчинам, и я наблюдала, как она с ними флиртует. Они всегда угощали меня фруктами, но мне эти мужчины не нравились, потому что мама слишком нелепо смеялась над их шутками.
В этой альтернативной реальности мама уходила к усатому мужчине, а я оставалась с папой, и у меня все было хорошо.
Папа старался дать мне свободу, насколько это было возможно. Но когда я вернулась от бабушки, мама не отпускала меня ни на шаг. Для нее весь мир казался опасным, и мне ничего нельзя было делать. Я никогда не была в гостях у подруг, не купалась в реке и не научилась кататься на велосипеде. Если бы не мама, я бы проводила время дома под ее присмотром.
Как я вышла замуж при такой жизни, непонятно. Все были в шоке, даже я сама. Но мама ничего не могла с этим поделать – я закончила школу, поступила в институт и изо всех сил пыталась избавиться от ее контроля.
Паша был преподавателем в моем вузе, но у меня ничего не вел. Мы познакомились в библиотеке и быстро подружились. Как говорили подруги, он влюбился в меня. А я была счастлива, потому что это был способ избавиться от маминого контроля – лучше пойти в кино с приятным мужчиной, чем оставаться дома и слушать ее нотации.
Он понравился маме, потому что был старше и выглядел послушным. Она решила, что Паша будет охранять меня от всех опасностей. Он согласился жить у нас, и мама разрешила нам пожениться. После церемонии, когда мы уехали на первую брачную ночь к нему, я заявила:
- Или мы будем жить отдельно, или я с тобой разведусь.
Я знала, что если бы сказала это раньше, мама бы нашла способ остановить свадьбу. Но теперь было уже поздно, и мы не вернулись в квартиру моих родителей.
Конечно, вначале мама пыталась вернуть свою власть, но я защищалась так же, как она всегда делала. В конце концов, ей пришлось смириться. Я не была жестокой – я оставила ей возможность звонить дважды в день и встречаться по воскресеньям. Но в остальном я стала жить так, как всегда мечтала: занималась дельтапланеризмом, ходила с подругами в клуб, ела чипсы и пила газировку. Муж не ограничивал меня, и только после свадьбы я поняла, как мне повезло с ним.
Но у счастья есть срок. Через пять лет после свадьбы, когда я получила диплом и устроилась на работу, Паша сказал:
- Пора заводить ребенка. А лучше троих. Я всегда мечтал о большой семье.
Я начала возражать, что рожать в 24 года – рано, что хочу пожить для себя. На что он ответил:
- А я хочу увидеть, как вырастут наши дети. Мне 33, и если подождать еще, то до внуков я могу и не дожить.
Его отец и дед умерли от инфаркта после 50, так что опасения были не напрасны, но я не хотела рожать детей. Никогда. Я знала это с детства. Самая мысль об этом вызывала у меня ужас.
Мы долго ссорились, несколько месяцев. Он смывал мои таблетки в унитаз, я покупала новые. В конце концов, Паша поставил ультиматум – если я продолжу их принимать, он подаст на развод. Это означало, что мне придется вернуться к родителям, ведь моя зарплата не позволяла снять квартиру. Я оказалась в ловушке. И выбраться из нее мне помогла мама.
Я и не думала, что она поддержит меня в решении не рожать. Хотя, конечно, роды связаны с рисками, и я должна была догадаться, что мама захочет меня от этого оградить.
Случайно я расплакалась у нее в гостях, и она предложила мне чай с валерьянкой. Я шепотом призналась ей.
- Ты можешь пить таблетки втайне от него, – сказала мама. – Не обязательно держать их дома.
Так я стала принимать их на работе и на выходных у мамы. Паша не понял, почему я теперь так часто у нее, а я соврала, что у мамы проблемы со здоровьем. Мне было стыдно, но что я могла сделать? Когда он через три месяца потащил меня к врачу, я делала вид, что не знаю, почему не могу забеременеть. Врач трижды спрашивала, не пью ли я гормоны, а я лгала. Чтобы сдать анализы, мне пришлось временно прекратить принимать таблетки, но, к счастью, я немного приболела и смогла избегать близости до тех пор, пока снова не начала их пить. Анализ показал какие-то отклонения, но врач сказала, что это не мешает забеременеть. Она, вероятно, догадывалась в чем дело, но не стала углубляться.
Меня выдал папа.
- Дочь, это твои таблетки? – спросил он однажды, когда мы сидели у телевизора.
Паша сразу все понял, наши лица выдали нас. При родителях он не стал ругаться, но дома устроил мне допрос.
- Ты вообще меня не любишь, да?
- Люблю!
- Тогда почему не хочешь родить мне ребенка?
Я не знала, как объяснить. Каждый раз, когда я думала об этом, меня тошнило. Я боялась младенцев и никогда не держала ребенка на руках.
- Давай я запишу тебя к психологу? – предложил он.
- Давай, – согласилась я.
У психолога я выдержала два сеанса. Она сразу поняла, что у меня с мамой сложные отношения, и стала на этом давить. А я не за этим пришла. Когда я отказалась ходить к психологу и выбрасывать таблетки, Паша предложил развестись. Я собрала вещи и вернулась к родителям.
Мама не могла скрыть радости. А вот папа не радовался, и не потому, что узнал мой секрет. Он считал, что Паша прав, и я не должна была ему врать.
Мама снова начала контролировать меня – не ходи туда, не делай то, не ешь это... Но если раньше я ее слушалась, то после пяти лет свободы мне не хотелось снова подчиняться. Мы часто ссорились, и папа уходил из дома. В итоге мама всегда побеждала, хватаясь за сердце и притворяясь, что у нее давление. Я приносила тонометр, и совесть не позволяла мне спорить. Я старалась меньше бывать дома, задерживалась на работе, начальник даже наградил меня.
Дело было не только в маме. Все эти пять лет я думала, что позволяю себе любить, а Паша меня по-настоящему любит. Когда я уходила, я даже сказала, что он пожалеет и сам позовет меня обратно. Но он не звонил. Последнее, что он сказал, – если я решу, что готова родить ребенка, пусть звонит. Поэтому я не могла ему позвонить, он специально устроил мне ловушку. Я надеялась, что он позвонит, но телефон молчал. Мне его очень не хватало.
Чтобы отвлечься и хоть немного избавиться от маминого контроля, я полетела в отпуск с подругами. Благодаря работе, я смогла взять выгодные билеты, и мы отправились в Дубай, чтобы увидеть всю эту роскошь. Мама устроила целое представление – лететь на самолете опасно, в чужую страну, где меня точно похитят. Самолет разобьется, в отеле продует, в ресторане отравят. Спасибо папе, что он успокоил ее.
Я не сказала им, что поменяла обратный билет, это была моя ошибка. Мы познакомились с парнями из Испании и решили отпраздновать день рождения одного из них. К счастью, билеты были возвратными, и мы их поменяли. Узнали о катастрофе только на следующий день, проснувшись после вечеринки. Поэтому родители не смогли до меня дозвониться. К тому времени, когда мы вернулись, все уже знали, что нас не было на борту, но что они пережили в тот первый день... Мне было страшно и стыдно.
Папа открыл дверь, обнял меня и заплакал.
- Где мама? – спросила я.
- В больнице. В реанимации. У нее был гипертонический криз, что-то с сердцем.
Это было настоящим ударом. Я думала, что она притворялась.
- Можно к ней поехать?
- Нет, пока нельзя. Но я сейчас позвоню, чтобы сказать ей, что ты вернулась.
Я услышала, как он сделал два звонка и догадалась, кому второй. Я ждала, что Паша позовет меня к телефону, но этого не произошло. А я не могла ему позвонить – мне было стыдно за то, что заставила всех переживать. А еще за то, что я целовалась с испанцем по имени Ксавье. Больше ничего не было, но и этого хватало.
Из реанимации маму перевели через два дня, и нам разрешили ее проведать. Отець попросил собрать вещи, ему было неловко лазить по ее ящикам. Мне было любопытно, мама никогда не разрешала мне трогать ее вещи. Когда я доставала новую книгу, я уронила жестяную коробку, из которой выпали фотографии. На одной из них был папа в молодости с усами. На руках он держал сверток – явно ребенка на выписке из роддома. Я уже хотела крикнуть: «Папа, это я?», но увидела другую фотографию. На ней мама держала меня на руках. Мне было не больше двух лет, и я помнила пальтишко, которое она пыталась мне надеть, когда я вернулась от бабушки.
В голове застучало, стало нечем дышать. Я поняла, что это паническая атака. Я прислонилась к комоду и начала медленно дышать, пытаясь успокоиться. В памяти всплывали фрагменты из детства, которые, как мне казалось, я никогда не помнила. Вот я сижу у кроватки и трогаю куклу, которую мама принесла. Вот мы с мамой купаем куклу в ванночке. Вот мама плачет, и я не могу ее успокоить. Я глажу ее по руке, но она говорит, чтобы я оставила ее в покое. Я обижаюсь и иду к кроватке, смотрю на свою любимую куклу.
Самое горькое воспоминание – я возвращаюсь от бабушки и бегу к кроватке. Но кроватки нет. Я спрашиваю у мамы, где Ваня, а она начинает плакать. Папа берет меня на руки и несет к елке, говоря, что Дед Мороз принесет подарки.
Мне не нужны подарки. Мне нужна моя кукла. Мой брат Ваня.
С фотографиями я пришла к папе и положила их перед ним. Он вздохнул и сказал:
- Я говорил ей, что рано или поздно ты узнаешь. Но она боялась, что с тобой опять начнется...
- Что начнется? – спросила я.
- А ты не помнишь?
- Нет.
И папа рассказал. Когда я вернулась от бабушки, я перестала есть, плохо спала, мочилась в постель. Меня повели к психологу, неврологу, даже психиатру. Все они говорили разное, но сходились во мнении, что разлука с родителями и потеря брата сильно повлияли на меня. Папа предлагал подарить мне щенка, но мама испугалась, что если с ним что-то случится, будет только хуже. И стала уделять мне больше внимания.
- А что произошло с моим братом? – спросила я.
- Он болел. Генетическая поломка, мы с мамой оба носители. Об этом нельзя было узнать, поэтому... Тут никто не виноват. Тебе повезло, у тебя только одна неправильная хромосома, так что ты здорова. Ему не повезло.
Мне стало страшно. Неправильная хромосома? Почему мне ничего не говорили об этом? И папа снова рассказал. Как сразу стало ясно, что с Ваней что-то не так, как они ходили по врачам, но никто не мог помочь. Один профессор посоветовал сдать генетический анализ, и он подтвердился.
- Я говорил ей, что не нужно тебя отправлять к маме, но ты так привязалась к Ванечке. Хорошо, что она тебя отправила, это было не лучшее время.
Мы говорили о многом. Я спросила у отца все, что могла. Он ничего не скрывал. Но в конце сказал:
- Не говори маме, а? Она расстроится, а ей сейчас и так тяжело.
Я согласилась. Мы поехали к маме, и я делала вид, что ничего не знаю. Держала ее за руку, просила прощение, что напугала всех. Мама улыбалась и говорила, что расстроилась из-за нашей ссоры перед расставанием.
- Я больше не буду ругать тебя, – пообещала она.
Сидя в палате, я думала не о маме. Мне вспомнился первый прием у психолога и ее вопрос: «Вы не хотите детей или боитесь рожать?» Теперь я могла ответить на этот вопрос.
После больницы я попросила отца завезти меня к Паше. Он не стал спрашивать, зачем, но был рад. Сказал, что не будет меня ждать на ночь, и улыбнулся.
Я боялась, что его нет дома. Или что он не откроет. Или что у него уже есть кто-то другой. Но Паша открыл мне дверь сразу, как я позвонила. Мы ничего не сказали, просто обнялись. Когда он начал меня целовать, я сказала:
- Я больше не пью таблетки.
Этим я хотела сказать ему два важных обстоятельства. Первое – у меня никого не было после него, поэтому таблетки больше не нужны. Второе – я готова. Теперь я готова.
Сына мы назвали Иван. Мама пыталась отговорить, и у нее дрожали губы, когда она это услышала. Но я твердо сказала, что так звали дедушку Паши. На выписке из роддома, когда папа подержал сына, я предложила маме взять внука на руки. Я никогда не видела ее такой взволнованной и счастливой. Она держала его, как самое ценное сокровище. Позже, когда она начала измерять температуру в комнате и кипятить бутылочки, я поняла, что мне придется быть добрым полицейским и разрешать сыну все, потому что мама нашла новый объект для защиты. А еще я подумала, что если родить еще детей, ее внимание рассредоточится, и она не сможет так контролировать всех. И Паша со мной согласился.
В этой альтернативной реальности мама уходила к усатому мужчине, а я оставалась с папой, и у меня все было хорошо.
Папа старался дать мне свободу, насколько это было возможно. Но когда я вернулась от бабушки, мама не отпускала меня ни на шаг. Для нее весь мир казался опасным, и мне ничего нельзя было делать. Я никогда не была в гостях у подруг, не купалась в реке и не научилась кататься на велосипеде. Если бы не мама, я бы проводила время дома под ее присмотром.
Как я вышла замуж при такой жизни, непонятно. Все были в шоке, даже я сама. Но мама ничего не могла с этим поделать – я закончила школу, поступила в институт и изо всех сил пыталась избавиться от ее контроля.
Паша был преподавателем в моем вузе, но у меня ничего не вел. Мы познакомились в библиотеке и быстро подружились. Как говорили подруги, он влюбился в меня. А я была счастлива, потому что это был способ избавиться от маминого контроля – лучше пойти в кино с приятным мужчиной, чем оставаться дома и слушать ее нотации.
Он понравился маме, потому что был старше и выглядел послушным. Она решила, что Паша будет охранять меня от всех опасностей. Он согласился жить у нас, и мама разрешила нам пожениться. После церемонии, когда мы уехали на первую брачную ночь к нему, я заявила:
- Или мы будем жить отдельно, или я с тобой разведусь.
Я знала, что если бы сказала это раньше, мама бы нашла способ остановить свадьбу. Но теперь было уже поздно, и мы не вернулись в квартиру моих родителей.
Конечно, вначале мама пыталась вернуть свою власть, но я защищалась так же, как она всегда делала. В конце концов, ей пришлось смириться. Я не была жестокой – я оставила ей возможность звонить дважды в день и встречаться по воскресеньям. Но в остальном я стала жить так, как всегда мечтала: занималась дельтапланеризмом, ходила с подругами в клуб, ела чипсы и пила газировку. Муж не ограничивал меня, и только после свадьбы я поняла, как мне повезло с ним.
Но у счастья есть срок. Через пять лет после свадьбы, когда я получила диплом и устроилась на работу, Паша сказал:
- Пора заводить ребенка. А лучше троих. Я всегда мечтал о большой семье.
Я начала возражать, что рожать в 24 года – рано, что хочу пожить для себя. На что он ответил:
- А я хочу увидеть, как вырастут наши дети. Мне 33, и если подождать еще, то до внуков я могу и не дожить.
Его отец и дед умерли от инфаркта после 50, так что опасения были не напрасны, но я не хотела рожать детей. Никогда. Я знала это с детства. Самая мысль об этом вызывала у меня ужас.
Мы долго ссорились, несколько месяцев. Он смывал мои таблетки в унитаз, я покупала новые. В конце концов, Паша поставил ультиматум – если я продолжу их принимать, он подаст на развод. Это означало, что мне придется вернуться к родителям, ведь моя зарплата не позволяла снять квартиру. Я оказалась в ловушке. И выбраться из нее мне помогла мама.
Я и не думала, что она поддержит меня в решении не рожать. Хотя, конечно, роды связаны с рисками, и я должна была догадаться, что мама захочет меня от этого оградить.
Случайно я расплакалась у нее в гостях, и она предложила мне чай с валерьянкой. Я шепотом призналась ей.
- Ты можешь пить таблетки втайне от него, – сказала мама. – Не обязательно держать их дома.
Так я стала принимать их на работе и на выходных у мамы. Паша не понял, почему я теперь так часто у нее, а я соврала, что у мамы проблемы со здоровьем. Мне было стыдно, но что я могла сделать? Когда он через три месяца потащил меня к врачу, я делала вид, что не знаю, почему не могу забеременеть. Врач трижды спрашивала, не пью ли я гормоны, а я лгала. Чтобы сдать анализы, мне пришлось временно прекратить принимать таблетки, но, к счастью, я немного приболела и смогла избегать близости до тех пор, пока снова не начала их пить. Анализ показал какие-то отклонения, но врач сказала, что это не мешает забеременеть. Она, вероятно, догадывалась в чем дело, но не стала углубляться.
Меня выдал папа.
- Дочь, это твои таблетки? – спросил он однажды, когда мы сидели у телевизора.
Паша сразу все понял, наши лица выдали нас. При родителях он не стал ругаться, но дома устроил мне допрос.
- Ты вообще меня не любишь, да?
- Люблю!
- Тогда почему не хочешь родить мне ребенка?
Я не знала, как объяснить. Каждый раз, когда я думала об этом, меня тошнило. Я боялась младенцев и никогда не держала ребенка на руках.
- Давай я запишу тебя к психологу? – предложил он.
- Давай, – согласилась я.
У психолога я выдержала два сеанса. Она сразу поняла, что у меня с мамой сложные отношения, и стала на этом давить. А я не за этим пришла. Когда я отказалась ходить к психологу и выбрасывать таблетки, Паша предложил развестись. Я собрала вещи и вернулась к родителям.
Мама не могла скрыть радости. А вот папа не радовался, и не потому, что узнал мой секрет. Он считал, что Паша прав, и я не должна была ему врать.
Мама снова начала контролировать меня – не ходи туда, не делай то, не ешь это... Но если раньше я ее слушалась, то после пяти лет свободы мне не хотелось снова подчиняться. Мы часто ссорились, и папа уходил из дома. В итоге мама всегда побеждала, хватаясь за сердце и притворяясь, что у нее давление. Я приносила тонометр, и совесть не позволяла мне спорить. Я старалась меньше бывать дома, задерживалась на работе, начальник даже наградил меня.
Дело было не только в маме. Все эти пять лет я думала, что позволяю себе любить, а Паша меня по-настоящему любит. Когда я уходила, я даже сказала, что он пожалеет и сам позовет меня обратно. Но он не звонил. Последнее, что он сказал, – если я решу, что готова родить ребенка, пусть звонит. Поэтому я не могла ему позвонить, он специально устроил мне ловушку. Я надеялась, что он позвонит, но телефон молчал. Мне его очень не хватало.
Чтобы отвлечься и хоть немного избавиться от маминого контроля, я полетела в отпуск с подругами. Благодаря работе, я смогла взять выгодные билеты, и мы отправились в Дубай, чтобы увидеть всю эту роскошь. Мама устроила целое представление – лететь на самолете опасно, в чужую страну, где меня точно похитят. Самолет разобьется, в отеле продует, в ресторане отравят. Спасибо папе, что он успокоил ее.
Я не сказала им, что поменяла обратный билет, это была моя ошибка. Мы познакомились с парнями из Испании и решили отпраздновать день рождения одного из них. К счастью, билеты были возвратными, и мы их поменяли. Узнали о катастрофе только на следующий день, проснувшись после вечеринки. Поэтому родители не смогли до меня дозвониться. К тому времени, когда мы вернулись, все уже знали, что нас не было на борту, но что они пережили в тот первый день... Мне было страшно и стыдно.
Папа открыл дверь, обнял меня и заплакал.
- Где мама? – спросила я.
- В больнице. В реанимации. У нее был гипертонический криз, что-то с сердцем.
Это было настоящим ударом. Я думала, что она притворялась.
- Можно к ней поехать?
- Нет, пока нельзя. Но я сейчас позвоню, чтобы сказать ей, что ты вернулась.
Я услышала, как он сделал два звонка и догадалась, кому второй. Я ждала, что Паша позовет меня к телефону, но этого не произошло. А я не могла ему позвонить – мне было стыдно за то, что заставила всех переживать. А еще за то, что я целовалась с испанцем по имени Ксавье. Больше ничего не было, но и этого хватало.
Из реанимации маму перевели через два дня, и нам разрешили ее проведать. Отец попросил собрать вещи, ему было неловко лазить по ее ящикам. Мне было любопытно, мама никогда не разрешала мне трогать ее вещи. Когда я доставала новую книгу, я уронила жестяную коробку, из которой выпали фотографии. На одной из них был папа в молодости с усами. На руках он держал сверток – явно ребенка на выписке из роддома. Я уже хотела крикнуть: «Папа, это я?», но увидела другую фотографию. На ней мама держала меня на руках. Мне было не больше двух лет, и я помнила пальтишко, которое она пыталась мне надеть, когда я вернулась от бабушки.
В голове застучало, стало нечем дышать. Я поняла, что это паническая атака. Я прислонилась к комоду и начала медленно дышать, пытаясь успокоиться. В памяти всплывали фрагменты из детства, которые, как мне казалось, я никогда не помнила. Вот я сижу у кроватки и трогаю куклу, которую мама принесла. Вот мы с мамой купаем куклу в ванночке. Вот мама плачет, и я не могу ее успокоить. Я глажу ее по руке, но она говорит, чтобы я оставила ее в покое. Я обижаюсь и иду к кроватке, смотрю на свою любимую куклу.
Самое горькое воспоминание – я возвращаюсь от бабушки и бегу к кроватке. Но кроватки нет. Я спрашиваю у мамы, где Ваня, а она начинает плакать. Папа берет меня на руки и несет к елке, говоря, что Дед Мороз принесет подарки.
Мне не нужны подарки. Мне нужна моя кукла. Мой брат Ваня.
С фотографиями я пришла к папе и положила их перед ним. Он вздохнул и сказал:
- Я говорил ей, что рано или поздно ты узнаешь. Но она боялась, что с тобой опять начнется...
- Что начнется? – спросила я.
- А ты не помнишь?
- Нет.
И папа рассказал. Когда я вернулась от бабушки, я перестала есть, плохо спала, мочилась в постель. Меня повели к психологу, неврологу, даже психиатру. Все они говорили разное, но сходились во мнении, что разлука с родителями и потеря брата сильно повлияли на меня. Папа предлагал подарить мне щенка, но мама испугалась, что если с ним что-то случится, будет только хуже. И стала уделять мне больше внимания.
- А что произошло с моим братом? – спросила я.
- Он болел. Генетическая поломка, мы с мамой оба носители. Об этом нельзя было узнать, поэтому... Тут никто не виноват. Тебе повезло, у тебя только одна неправильная хромосома, так что ты здорова. Ему не повезло.
Мне стало страшно. Неправильная хромосома? Почему мне ничего не говорили об этом? И папа снова рассказал. Как сразу стало ясно, что с Ваней что-то не так, как они ходили по врачам, но никто не мог помочь. Один профессор посоветовал сдать генетический анализ, и он подтвердился.
- Я говорил ей, что не нужно тебя отправлять к маме, но ты так привязалась к Ванечке. Хорошо, что она тебя отправила, это было не лучшее время.
Мы говорили о многом. Я спросила у отца все, что могла. Он ничего не скрывал. Но в конце сказал:
- Не говори маме, а? Она расстроится, а ей сейчас и так тяжело.
Я согласилась. Мы поехали к маме, и я делала вид, что ничего не знаю. Держала ее за руку, просила прощение, что напугала всех. Мама улыбалась и говорила, что расстроилась из-за нашей ссоры перед расставанием.
- Я больше не буду ругать тебя, – пообещала она.
Сидя в палате, я думала не о маме. Мне вспомнился первый прием у психолога и ее вопрос: «Вы не хотите детей или боитесь рожать?» Теперь я могла ответить на этот вопрос.
После больницы я попросила отца завезти меня к Паше. Он не стал спрашивать, зачем, но был рад. Сказал, что не будет меня ждать на ночь, и улыбнулся.
Я боялась, что его нет дома. Или что он не откроет. Или что у него уже есть кто-то другой. Но Паша открыл мне дверь сразу, как я позвонила. Мы ничего не сказали, просто обнялись. Когда он начал меня целовать, я сказала:
- Я больше не пью таблетки.
Этим я хотела сказать ему два важных обстоятельства. Первое – у меня никого не было после него, поэтому таблетки больше не нужны. Второе – я готова. Теперь я готова.
Сына мы назвали Иван. Мама пыталась отговорить, и у нее дрожали губы, когда она это услышала. Но я твердо сказала, что так звали дедушку Паши. На выписке из роддома, когда папа подержал сына, я предложила маме взять внука на руки. Я никогда не видела ее такой взволнованной и счастливой. Она держала его, как самое ценное сокровище. Позже, когда она начала измерять температуру в комнате и кипятить бутылочки, я поняла, что мне придется быть добрым полицейским и разрешать сыну все, потому что мама нашла новый объект для защиты. А еще я подумала, что если родить еще детей, ее внимание рассредоточится, и она не сможет так контролировать всех. И Паша со мной согласился.