— Светка, не забыла? Завтра пенсия у меня, а тебе в пятницу зарплату платят. Ты сразу мне всё отдай, а то знаем мы, как вы, молодые, тратите, — сказала свекровь, заглядывая в кухню.
Её голос всегда звучал как скрип несмазанных петель. Слова — короткие, рубленные, как молоток о наковальню. Я привыкла. Каждый месяц, словно по расписанию, эти разговоры начинались и заканчивались одинаково.
— Конечно, отдам, — кивала я, как собачка на заднем стекле старого автомобиля.
И отдавала. Всю зарплату, до копейки. Свекровь называла это «вкладом в семью». Хотя мне эта семья всё больше напоминала яму, в которую падают и деньги, и силы.
Мы с Сашей поженились два года назад. Поначалу всё казалось почти идеальным: он казался добрым, заботливым, искренним. Его мама тоже не выглядела злодейкой из сказки. Я даже радовалась, что у нас будут такие хорошие отношения. Но стоило нам переехать к ним — началось.
— Светлана, ну ты же молодая. У вас всё впереди, а мы с Сашкой от жизни уже повидали... Вам проще. А у нас тут дом — развалюха, его поддерживать нужно. Ну что, тебе сложно? — так начинались её первые разговоры о деньгах.
Я молчала. А что сказать? Она ведь права: дом действительно был ветхий, денег у неё не было, а Сашка постоянно говорил, что маме надо помогать. В итоге всё легло на мои плечи: зарплата, уборка, готовка. Сашка, конечно, старался... В начале.
— Света, я тут работу подыскиваю, но, понимаешь, у нас в городе с этим тяжко... — говорил он. И искал он так же, как дети ищут потерянную игрушку: не нашёл за минуту — и хватит.
Моя последняя попытка возразить закончилась ничем.
— Саш, так дальше нельзя. Мы как рабы у твоей мамы.
Все деньги туда, а сами — на макаронах. Разве это нормально? Он посмотрел на меня с удивлением, словно я сказала что-то дикое: — Света, ты чего? Это мама. Она не привыкла по-другому. Мы сейчас её поддержим, потом сами на ноги встанем.
Я ничего не ответила. Потому что знала: спорить с ним бесполезно. И с мамой тоже.
Но однажды всё изменилось.
Это был обычный вечер. Я сидела на кухне, чистила картошку, когда услышала глухой звук в зале. Забежала туда — и застыла. Свекровь лежала на полу, бледная, с искажённым лицом.
Я и бросилась к ней.
Скорая приехала быстро. Инсульт, сказали врачи. Забрали её в больницу. А я осталась с кучей вопросов. Кто будет ухаживать за ней? Кто будет решать, что дальше? И, главное, почему я чувствую себя такой растерянной, хотя, казалось бы, должна радоваться тишине?
На следующий день я поехала в больницу. Я стояла в коридоре, держа пакет с супом и булочками, и думала: «Это же не моя проблема. Пусть Сашка разбирается. Или родственники».
Но я знала, что никто, кроме меня, не справится.
Сашка пришёл один раз, постоял у кровати и ушёл, сославшись на работу, которой у него не было. А свекровь... Она лежала, едва открывая глаза, и только шептала:
— Света... спасибо...
Эти слова резали меня, как нож по бумаге. Я ведь столько лет ненавидела её требования, её тон. А теперь она — беспомощная. И я... жалела её.
Так прошли недели. Я приезжала в больницу утром, помогала ей с едой, разговаривала с врачами. Она смотрела на меня как-то странно: сначала с недоверием, потом с благодарностью.
— Света, а ты... зачем так убиваешься? Это ведь не твоя забота... — сказала она однажды, когда я помогала ей сесть.
Я не ответила. Потому что сама не знала. Может, потому, что была единственной, кто мог это сделать? Или потому, что, как ни странно, я всё ещё верила в семью.
Когда её выписали домой, начался новый этап. Она всё ещё была слабой, не могла ходить без помощи. Я сидела рядом, читала ей книги, готовила еду. И заметила, что свекровь начала меняться.
— Света, я тут подумала... Деньги-то за последние месяцы у меня остались. Возьми. Ты лучше знаешь, куда их потратить.
Я взяла конверт, не веря своим ушам.
А потом случился разговор, которого я ждала два года.
— Света, прости меня, — начала она. — За что? — спросила я, хотя понимала, о чём речь. — За всё. За то, что всё это время грузила тебя. Я ведь думала, что ты обязана. А оказалось, что ты — единственный человек, который не бросил меня.
Я молчала. И впервые за эти два года не чувствовала обиды. Только усталость и облегчение.
Прошёл год. Мы с Сашкой переехали на съёмную квартиру. Свекровь звонила редко, но всегда спрашивала, как мы. Сашка устроился на работу, наконец-то. А я... я почувствовала, что свободна.
Свободна от обид, от злости. Свободна от этого дома, где каждый месяц я отдавала зарплату. И свободна от мыслей, что ничего не могу изменить. Потому что теперь я знала: всё можно изменить. Даже тех, кто кажется неизменным.