«— Кто это? Че это Сергей Иваныч так ее держит?
— Да ты что, Семеновна? Это ж наша Палашенька!
— Как это? — махнула рукой Семеновна и прикрыла рот. — Не может быть! Зойка, ты что?
Зоя улыбнулась и обняла Семеновну:
— Конечно, Палашенька. Иваныч ей протез выписал из Москвы. Я точно знаю.
По залу пробежал шепоток:
— Как?
Василиска расплакалась, она бы тут же кинулась к своей любимой тетке Палаше в объятия, но нельзя. Она вон сама в объятиях! Да не у кого-нибудь, а у самого красивого мужчины госпиталя».
Часть 88
В подсобке Надя тут же приказала:
— Не торопимся! Я не хочу досадных недоразумений, типа недокрашенного глаза, или торчащей из-под платья комбинации.
Пелагея нервно рассмеялась и кивнула в знак согласия.
Надежда тщательно расчесала волосы Палаши и уложила руками в красивую волну.
— Мне теперь не шевелиться? — шепотом спросила Палаша, глядя на себя, изменившуюся до неузнаваемости, в зеркало.
— Хорошо бы! — серьезно и так же шепотом ответила Надя.
Женщины тихонько прыснули, но Надежда тут же пресекла веселье:
— Все, хватит! А то сейчас слезы от смеха потекут, а нам глаза красить.
— Ой, Надька, а я прям всегда хочу смеяться, когда нельзя! Это с детства у меня. Мы с сестрой Дуняшей вместе спали, так она смешливая была такая, а я-то серьезная, но она умела меня рассмешить… Отец как гаркнет, мы на шепот переходили, ну он еще раз на нас шикнет, мы тогда перепугаемся и успокоимся. Отец жесткий у нас был, кузнец! Эх, когда ж это было! А щас мне прям так хорошо вдруг стало, Надь! Тепло вот тут в груди! — Пелагея прижала обе руки к сердцу.
— Ну ладно, ладно! Давай уж дело делать, а воспоминания — на потом!
Спустя время Надежда с удовлетворением смотрела на свою работу.
Пелагея стояла перед ней в длинном, легком шифоновом платье василькового цвета с перламутровыми пуговичками на груди, волосы плавной волной спускались по плечам, глаза, подкрашенные и подведенные, сияли огнем, губы, слегка тронутые помадой, будто ждали поцелуя.
— Хороша, ах хороша! — восхитилась Надя. — Несколько штрихов — и ты другой человек!
— Надь, только вот чего мы не подумали! То есть я сама не подумала! Я ж пока дойду до зала — уже устану, а мне ж танцевать еще…
— Да-а-а, — протянула Надя задумчиво и расстроенно, — вот это мы дали маху! Не подумали. Что ж делать-то?
— Буду терпеть! Хочу я этого сильно. Понимаешь?! Я сразу, как только проснулась тогда… после ампутации, то подумала о танцах! Ну поняла ж я, что не смогу больше… никогда! Демьяна вспомнила на деревянной бутылке, из соседней деревни! А потом муж мой… бросил меня… даже на бутылке танцевать не с кем стало… — Палаша махнула рукой. — А сейчас вроде как снова надежда, и жизнь налаживается! Танцевать могу я! Снова могу, Надя, понимаешь?!
— Ну ты чего, Пелагея! Хватит! Сейчас опять слезы потекут. Хватит! Палаш, ну что я, зря старалась, что ли?! В самом деле, прекращай! Да и у меня потекут, не только у тебя!
— Все, все, Надя, прости. Пойдем потихоньку. Ты не торопи меня! А знаешь, — осенило Пелагею, — ты вперед беги, Иванычу скажи, пусть мне навстречу идет. А когда мы зайдем, так ты поставь «На сопках Маньчжурии», я под другой не смогу.
Надя кивнула и быстрым шагом удалилась.
Через несколько минут в зале зазвучала прекрасная мелодия любимого всеми вальса, Пелагея вошла под руку с Иванычем, он галантно склонил голову, положил руку на талию своей партнерше, она вложила свою руку в его, другую положила на плечо. Влюбленные посмотрели друг на друга пронзительным взглядом.
«Люблю тебя! — говорили глаза доктора. — Жизнь отдам!»
— Веди меня, Сереженька, веди сам! — прошептала Палаша. — Твоя я, без остатка.
И доктор повел! Он подхватил свою партнершу и закружил в танце так, будто была она пушинка, а он и правда старался все чаще подхватывать ее, чтобы она меньше ступала на протез.
Все те, кто был в зале, ахнули одним возгласом, только увидев Пелагею на обеих ногах, в красивом платье, с прической. Подслеповатая Семеновна даже не узнала Палашу, наклонилась к Зое и спросила недовольно:
— Кто это? Че это Сергей Иваныч так ее держит?
— Да ты что, Семеновна? Это ж наша Палашенька!
— Как это? — махнула рукой Семеновна и прикрыла рот. — Не может быть! Зойка, ты что?
Зоя улыбнулась и обняла Семеновну:
— Конечно, Палашенька. Иваныч ей протез выписал из Москвы. Я точно знаю.
По залу пробежал шепоток:
— Как?
Василиска расплакалась, она бы тут же кинулась к своей любимой тетке Палаше в объятия, но нельзя. Она вон сама в объятиях! Да не у кого-нибудь, а у самого красивого мужчины госпиталя.
Да что там, у всех потекли слезы, но женщины радостно улыбались и смеялись от счастья: смех сквозь слезы. Они все радовались за Пелагею!
Это было настоящее волшебство.
Никто не вышел больше танцевать: все завороженно наблюдали за этой парой. И был этот зал только для них, а танец, как символ новой жизни, такой, какой она стала для тех, кого не пощадила война. Этот танец был как символ несломленной силы, воли и незапятнанной красоты.
Пелагее было больно, как ни старался Иваныч, а на ногу наступать пришлось. Но Палаша будто и не чувствовала эту боль: летела в танце и времени не считала. Сквозь боль она чувствовала легкость и жар объятий Иваныча. Три минуты играл вальс, и ровно столько танцевала пара. А
когда мелодия закончилась, Иваныч остановился и крепко прижал Пелагею к себе:
— Выходи за меня, Палашенька! — прошептал он ей на ухо.
Она вскинула на него удивленные глаза, хотела что-то ответить, но не успела. Подскочили подруги, медсестры, врачи: все что-то говорили, плакали, кричали, поздравляли.
Палаша видела, как были счастливы люди за нее, вместе с ней.
— Я согласна! — громко крикнула она, и Иваныч понял, что этот ответ — для него.
Музыка заиграла снова, но никто не танцевал: все продолжали обнимать и целовать Пелагею, говорить ей ободряющие слова.
Закончив танец, она поняла, как устала и какую боль она испытывала. Но ей так захотелось станцевать еще и она крикнула:
— Танцевать! Все танцевать! Сережа, пригласи меня снова.
Сергей Иваныч понимал, что ей сейчас очень больно и надо бы присесть, но он не позволил себе быть сейчас доктором. Пелагея нуждалась в настоящем мужчине. И он подхватил ее на руки и закружил по залу. Она обняла его еще крепче и снова сказала:
— Я согласна!
— Тогда завтра в ЗАГС! — и он потихоньку, все еще кружась в вальсе, стал продвигаться к выходу.
Оказавшись в коридоре и не спуская с рук Пелагею, он крепко ее поцеловал.
— Ты правда согласна? — спросил, оторвавшись от ее губ.
— Да, Иваныч, но я все равно уеду, ты же знаешь.
Иваныч кивнул:
— Знаю, уедешь! Я не для того прошу тебя стать моей женой, чтобы удержать тебя. Я понимаю, что это бесполезно. Но я хочу, чтобы ты уехала моей женой. Я хочу знать, что ты моя, хоть и далеко.
Пелагея кивнула, она еле сдерживалась, чтобы не заплакать от боли физической и душевной.
— В апреле я возьму отпуск, — продолжал Иваныч, — приеду к тебе, и мы вместе съездим к моим родителям. Согласна?
Палаша кивнула:
— Да, согласна.
— А потом я буду уговаривать тебя приехать ко мне с Настей. Может, на все лето?
— Нет, на все лето я не смогу. Летом очень много больных. Зимой люди не решаются ехать далеко и ждут лета. Зимой ко мне приезжают только с острыми заболеваниями, а вот весной и летом очень много хронических.
— Ну хорошо, но хотя бы ненадолго? С Настей?
— Поглядим, — уклончиво ответила Пелагея. — Иваныч, позови Надю, я костыли у нее в подсобке оставила. Надо забрать, я хочу снять протез, очень устала.
Татьяна Алимова
Все части повести здесь ⬇️⬇️⬇️
Читайте Часть 1 книги 3 Зиртана ⬇️⬇️⬇️