Аня Герасимова (УМКА) с презентацией «Димкиной книги» в Студии 312 ГПНТБ в Новосибирске 9.04.24
Расшифровка видеозаписи Натальи Родионовой. Публикуется с сокращениями.
Умка зачитывает цитаты с обратной стороны «Димкиной книги».
– Вот Саша Микитенко говорит:
- «У него имелось какое-то свое представление о мировой справедливости, что ли. Он называл это – быть «настоящим коммунистом», «настоящим рок-н-рольщиком». Еще помню, он говорил что-то в духе: «Я готов у своих детей забрать и дать тем, кто нуждается сильнее».
Он был очень непростым человеком при всей своей кажущейся простоте и добродушии, но он был очень настоящим. Лицемерие он презирал больше всего. Еще он мне как-то сказал, что когда играет, то чувствует себя абсолютно беззащитным: «ткни пальцем — и убьешь». Смешное сердце — это, безусловно, он сам».
Вот ещё Лёха Раждаев прекрасно сказал:
«Любовь у него перехлестывала все возможные пороговые значения. Как земля родит таких людей — с таким количеством любви?»
Давайте вы меня о чём-нибудь спросите, потому что книжка только что со стапеля сошла, и я могу о ней говорить вечно.
Вопрос из зала: – А ты еще про махинации что-то вспоминала вначале. (Прим. ред: имеются в виду слова Умки «вообще это была хитрая история с этим тиражом, сейчас расскажу, если вас интересуют мои «махинации»).
– А, махинации были чУдные! Как я добилась того, что у меня вот эта книжка появилась, хотя она была заказана в «Выргороде». Значит, они мне заказали такую книжку, чтобы там были воспоминания, все тексты песен, потом я хочу туда ещё сделать блок собственных димкиных интервью, и, наверное, всё-таки аналитических статей там не будет. То есть я сделаю всё, чтобы их там не было. И эта книжка будет раза в два толще, совсем другого формата, она будет в твёрдой обложке, с большими картинками.
Я хотела, чтобы была дискография, хронология творчества, которую написала одна замечательная тётка, и фотографии. Потом я подумала, что две книжки – это всё-таки ещё больше, чем одна, даже если они поменьше. Уж лучше всё, что я успела и смогла собрать, соберу в одну. И ещё поняла, что с большой книжкой мы к 19 марта не успеваем. А вот эту часть, самую любимую, самую мне интересную, я готова собрать. Мы сделали 200 страниц текста и ещё здесь 120 картинок, по-моему. Какие-то в первый раз публикую.
«Выргород» меня, конечно, материально поддерживал, пока я этим занималась. Потому что я, когда начинаю делать книжку, ухожу в нее с головой: ничего больше не делаю, свои дневники забросила в этот момент. У меня тогда с ногой была труба, я в основном сидела или лежала, и всё время «тарахтела», считывала верстку, составляла книгу.
Когда ты в это попадаешь, это, как ёлку наряжать: остановиться невозможно, пока ты всё не сделаешь. Ёлку же надо наряжать сразу. Если даже это «in to the night», там всё равно ты должен это сделать одним куском. То же самое – с книжкой. Только это растягивается на 2,5 месяца. Вообще такие книжки люди годами составляют. Гурьев, например, уже 9 лет пишет книжку про Янку. Ну, Бог ему судья (смеётся).
И вот я говорю Романову: – Давай, знаешь чего: я к 19 марта успею сделать одну свою часть. А можно, – говорю, – я её издам в своей серии?
Он: – Нет, это ни в коем случае невозможно!
Я говорю: – Погоди, погоди, стой. Я продолжу работу над книгой, я сделаю вам всё. Я прошу за это только одно: маленький, ограниченный тираж в мою серию, пожалуйста. Вот с этим серийным оформлением, вот в этом дурацком формате. Я, говорю, напечатаю вам сто экземпляров, с вас – за бумагу.
– Ну, давай, – сказал умный Романов. Умный, потому что он может изменить мнение. Не то, что уперся, как я, рогом: «Нет! Нельзя, и всё!»
– Ну, хорошо, давай.
Поэтому мы успели напечатать. И у нас должен был быть большой сборный сейшен в Москве, на который ехал Андрюшкин, Настя Артёмова, Манагер. Это всё делал Дима Дубров. Он большой энтузиаст, очень любит и прекрасно поёт Лукича, в отличие от меня, которая еле-еле левой ногой может спеть одну песенку. Он прям прекрасно его исполняет. И Дима организовывал весь этот сейшен, обзванивал людей, чтобы мы все собрались к юбилею.
А у меня к 19 марта была готова книжка. Я думаю: надо как-то её показать тем, кто не может пойти 23-его. И Лукича спеть. День рождения же! День рождения же у человека! А в день рождения ничего нигде не происходит. И я забиваю «Умкин сейшен» в клубе.
Почему я говорю «Умкин сейшен»? Это такая маленькая странная новелла.
Был такой клуб в ДК Инвалидов в Москве, назывался «ДК Надежды». Маленький такой зальчик, человек на сорок. Забивалась туда вся московская туса – человек под 200. В конце 90-х там был чувак, который организовывал какие-то сейшена. У него было то ли имя, то ли фамилия, то ли кликуха – Жар. И однажды на каком-то сейшене, где меня не было, кто-то там то ли на сцену полез, то ли ходуном стал ходить зал, или как-то все туда стали набиваться, и этот Жан говорит: «Вы давайте там! Это вам не «Умкин сейшен!» И вот «это вам не «Умкин сейшен» – это такой мем на все времена.
Я решила сделать маленький «Умкин сейшен», всех туда позвать. И ребята согласились разные, которые не участвовали в большом фестивале. Есть люди, которые очень хорошо поют Лукича: Антон Аксюк, Саша Логунов, Юлия Теуникова… И они все согласились приехать, спеть. Ну и мы собрались, человек 20, поиграли. Каких-то книжек попродавали. И всё, ждем 23-го. 22-го числа все уже едут, летят, и вдруг ба-бах – «Крокус». Я сразу поняла, что к чему.
Кто-то успел приехать, кто-то не успел приехать. Мы созваниваемся с Настей Артёмовой – мы с ней немножко были знакомы заранее, где-то вместе даже играли. Она говорит: «Мы решили собраться у Валеры Рожкова». Хорошо, у Валеры, так у Валеры. Потом мне звонит Дубров и говорит: «Приезжай в «Экслибрис». Это тот самый подвальчик, в котором мы праздновали 19 марта.
Я приезжаю в «Экслибрис», успела только быстро-быстро написать во Вконтакте: «Ребята, приезжайте, потому что вы не пожалеете, такого другого не будет». Ну, может быть, пять человек успело сообразить. Больше никто не приехал.
И мы этой компанией, которая должна была выступать, кроме некоторых немногих, которые успели сдать билеты, мы там просто сидели где-то часов с шести до одиннадцати. Песни пели, ходили, бродили, разговаривали. Пили там какой-то чай, кто-то там вино, какие-то бутерброды, кто что привез. Настя привезла огромное количество всяких печенек, какие-то колбасы и прочее.
И так мы душевно там посидели, ребята! Я не люблю слово «душевно», оно много раз употребляется в этой книжке. Не мной. Я его всячески избегаю. Но это были реально душевные посиделки, человеческие. Такой квартирник имени Лукича: просто отпраздновали его День рождения. Отвлеклись от ужасной повестки, и приватно посидели, порадовались. Есть даже какое-то мелкое видео с этого сейшена.
И, конечно, следующий день в Питере тоже отменился.
А зато как мы бабахнули в Новосибирске! И в Барнауле тоже, но в Новосибирске просто невероятно! Не знаю, если вас не было в клубе «Фасоль», то вы много потеряли. Видео не передаёт чудесной атмосферы! Особенно, когда вышли Андрюшкин с Каргополовым и с Нижниковым. Они пели так долго и прекрасно, их не отпускали, все кричали: «Давай ещё, давай ещё!», и невозможно было это перестать.
Казалось, что это целая такая жизнь, этот концерт, что её невозможно прекратить, что надо там остаться. Ведь можно же… Если бы это был мой концерт, я бы поступила так, как делал Лукич иногда. Если сказали: «Ребята, так всё, уже всё закрылось», говорю: давайте гитарку, просто попоём.
У меня в книге тоже есть маленькие воспоминания. Я пишу, как после довольно большого и весьма успешного электрического концерта Лукич сел на краешек сцены, взял гитарку и сказал: «Идите сюда, мои родные, дорогие». Мы все вот так и сели. Причём клуб был довольно пафосный. Это не было какое-то хипповое место.
И он прямо пел и пел. А хозяевам неловко: всё-таки грант, маэстро, как они ему скажут, мол, это, Дима, цигель там, время! И Лукич сидел: «А давайте еще вот эту!... О нет, вот эту спою!» И все сидят с ним, хором поют, и такая атмосфера… прямо костерок, прямо живое очень. Я у него научилась многим таким вещам, подцепила, как это делается. То есть в какой-то момент сказать: «Так! А ну хорош пи*деть там в заднем ряду!» – это я у Димы научилась. И наоборот: «Миленькие, родненькие, дорогие, идите ко мне поближе», – это я тоже от него набралась. То есть у меня и так все друзья были в зале, но вот как это высказать, это я взяла у него, научилась.
Мы не очень долго близко дружили, это было, когда они приезжали в Москву, пытались раскрутиться, когда была про него статья в «Плейбое», и вся эта чепуха, и когда записывался «Вересковый мед» и не был записан. В общем, все это излагается в книжке у Шатохина, у меня и у Жени Колбышева. Вся эта история, как это происходило, эта неосуществленная раскрутка. Потому что Дима, конечно, не был человеком для раскрутки. И у него тогда была какая-то фотосессия забита, где он должен был быть обязательно волосатый, – его пытались подать, как такую хипповую икону. А в какой-то момент ему это осточертело, он пришел просто коротко стриженный на эту запись. Колбышев говорит: «Ты что творишь вообще?» Дима: «Ты кто такой, чтобы мне рассказывать, как я должен выглядеть?» И в общем, всё так маленечко подразвалилось. И за это я дополнительно очень сильно уважаю Диму, конечно.
Смотреть видео с презентации "Димкиной книги"
АНЯ ГЕРАСИМОВА (УМКА) в ВК – здесь можно купить «Димкину книгу».
«МАШБЮРО: сибирское сообщество рок-н-ролла». Присоединяйтесь! ПИШЕМ СТАТЬИ о музыкантах и их поклонниках
ЧИТАЙТЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ: