Сдобное тесто маме не давалось. Она делала блины и оладьи, жарила пирожки, хворост, а булочки пекли бабушка и тётки.
На больших праздниках, когда все семьи папиных братьев и сестёр собирались за общим столом в бабушкином дворе, булочек, шанег и ватрушек на этом столе было такое множество, что глаза разбегались. Именно поэтому сдоба до сих пор ассоциируются у меня с праздником – ни торты и пирожные, а именно булочки, с румяной, блестящей корочкой, смазанной яичным желтком.
Бабушка пекла хлеб по субботам, после караваев и каралек в печь отправлялись противни с булками и ватрушками. О, какие это были булки! Булки-розы, булки-бабочки, булки-сердечки, цветы и листья, косички, подковки и даже лебеди… Я с замиранием сердца ждала момент, когда бабушка доставала их из печи, и вся изба наполнялась теплым чуть сладковатым ароматом сдобы – ароматом моего детского счастья.
Потом бабушки не стало. А тетушки освоили новые рецепты тортов, пирогов и печенья. Булки традиционно пекли к Пасхе, Троице, Рождеству.
Мне было лет двенадцать, когда маму положили на операцию в областную больницу. Мы с папой остались на хозяйстве. Хозяйство – это корова, свинья, куры и две мои младшие сестры. Я отвечала за сестёр – помогала Юле с уроками и забирала Инну из детского сада, а папа делал всё остальное: кормил скотину, доил корову, чистил хлев, отводил Инну в сад, стирал, готовил…
Когда от «городской бабушки» пришла телеграмма, что операция у мамы прошла успешно, папа сказал: «Поедем завтра, проведаем – туда и обратно в один день».
Я засомневалась, успеем ли – от нашей деревни до города 220 километров, это на автобусе больше пяти часов в одну сторону. Но папа заверил: «Успеем! Утром на шестичасовом туда, а вечером самым поздним – обратно. Зою попрошу похозяйничать».
К тёте Зое, папиной сестре, мы зашли вечером вместе. Папа сказал: «Операцию Фае сделали, проведать надо. Мы с Тамарой завтра с утра хотим. Ты за малыми присмотри. А со скотиной я сам управлюсь, когда вернёмся».
– Куда ж в один день-то, – тётка всплеснула руками, – Езжайте уж с ночёвкой, управлюсь я.
– Да чего там с ночёвкой? Нам только Фаю увидеть, гостинец передать и всё. Ты, это, может постряпаешь чего? Или рыбы пожаришь?
– Может, булочек? – вмешалась я.
– Постряпаю, – согласилась тётка, – с вечера тесто поставлю. И рыбки пожарю.
– Ладно, – сказал отец вместо «спасибо» и «до свидания», – пойдём мы.
Утром папа разбудил меня рано: «Давай, Тамара, умывайся, чайку попей, да пойдём. Нам ещё к Зое заскочить». Но тётя Зоя пришла сама. Она принесла эмалированное ведро, накрытое крышкой, и большую металлическую жёлтую чашку, обмотанную белым вафельным полотенцем. Извлекла из-под крышки две булочки и пояснила: «Девчонки проснутся, чая попьют».
Папа приподнял крышку, и божественный аромат свежей сдобы наполнил кухню. Десятилитровое ведро доверху было наполнено булками.
– Не много? – спросил отец.
– Да чего много. У тёти Гали ребятишки, вы же к тёте Гале заедете?
– Заедем. Я адреса-то больницы не знаю.
– Ну вот, – кивнула тётка, – детям гостинец. И Фая же там не одна в палате – с соседками поделится. А здесь рыбка, – она указала на чашку, – в сумку поставь.
– Отец открыл холодильник, достал из него обёрнутый в бумагу шмат сала, банку сливок, масло, варенье, аккуратно поместил всё это в авоську, а сверху поставил чашку с рыбой.
– Ну, давайте, с Богом, – проводила нас тётка, – Фае там привет, пусть выздоравливает. И тёте Гале, и Наташе с Толей… Не торопитесь, я, если что, управлюсь здесь.
Мы вышли в октябрьское зяблое утро: в одной руке у папы была авоська, в другой ведро, я, ещё не проснувшись до конца, семенила рядом. Дошли до профиля (так в деревне называли автомобильную трассу), дождались автобуса.
Половину пути я проспала, а, проснувшись, вдруг почувствовала голод.
– Па, можно я булочку съем?
Папа кивнул, и я запустила руку в ведро, стоявшее у нас в ногах: «А тебе надо?»
– Не, – ответил он серьезно, – мы так с тобой до города ничего не довезём, это ж гостинец.
Булка была вкусной, я отщипывала маленькие кусочки, отправляла их в рот и смотрела на папу: «Хочешь?»
– Ешь, – говорил он.
– Точно не хочешь? – мне не верилось, что можно не хотеть булку.
К бабушке мы приехали часов в двенадцать. Она открыла нам дверь и удивилась: «Лёня! А вы зачем? Я же вчера телеграмму отправила, написала, что всё хорошо, чтобы не волновались».
– Я получил. Спасибо, – сказал отец, – Но ребятишки соскучились. Тамара вот говорит: «Поехали, папа, поехали!»
Я такого не говорила, потому взрослая, и понимаю, что у папы работа, и дома забот хватает. Но я поняла и то, что папе нужно сейчас объяснить бабушке наш неожиданный приезд. Хотя объяснять было нечего: мы, действительно, скучали и, действительно, хотели увидеть маму.
– Заходите, – сказала баба Галя, – небось, голодные. Раздевайтесь, руки мойте.
Бабушка кормила нас супом и спрашивала, как папа справляется с хозяйством, не болеют ли девочки, что у него на работе. Отец отвечал односложно: да, хорошо, здоровы… Ему как будто неудобно было в бабушкиной маленькой городской кухонке.
– Мы там гостинцы привезли, ребятишкам, Наташе, – сказал он, кивнув на стоявшие на полу ведро и авоську. Бабушка приоткрыла крышку: – О, Господи! Это булки что ли? Зачем так много-то?
Папа ответил словами сестры: «Так ребятишки же, и Фая в палате не одна».
– Да ты что, – баба Галя замахала руками, – Фаю только вчера прооперировали. Ей и есть-то ещё нельзя. Я бульон сварила, хотела попозже отвезти, и морс клюквенный – пока только это. А ребятишки в садике целый день, Толик с Наташей на работе. Мне одной ведро булок не съесть, так что обратно повезёшь.
– Зачем обратно? – отец опешил, – вечером все соберетесь, чая попьете. Там в чашке караси жареные, сало…
Бабушка переложила наши гостинца в холодильник, взяла из ведра несколько булочек: «Вот на завтрак каждому по одной возьму, а это домой вези».
Когда мы поели, она вручила нам сумку с банкой бульона и термосом, сказала папе адрес больницы, назвала отделение и снова настойчиво повторила: «Булки забирайте. Это ж надо додуматься, ведро булок привезти. Что ж, по-твоему, в городе хлеба нет».
Папа не спорил, он никогда не спорил с «городской бабушкой».
К маме нас не пустили. Забрали передачу и наспех написанную папой записку о том, что у нас всё хорошо, дети здоровы, все скучают и ждут маму.
Мы узнали номер маминой палаты и долго ходили под окнами больницы, на которых висели тетрадные листки с цифрами. Папа указал мне на третий этаж: «Вон, видишь, 304 и 306, а между ними мамино окно».
– Крикнем? – предложила я, он отказался:
– Высоко, форточка закрыта. Не услышит.
Мне очень захотелось плакать, но папа поставил на землю ведро, обнял меня и успокоил: «Она знает, что мы тут, мы же записку передали. Знает».
И вдруг окно на третьем этаже приоткрылось, из него выглянула незнакомая женщина и спросила: «Вы к Ивановой?», мы кивнули. Женщина бросила нам скомканный листок бумаги и закрыла окно. На листке неровными печатными буквами было написано: «Лёня, всё хорошо! Люблю!»
– Ну вот, – улыбнулся папа, – я же говорил, знает.
Мне показалось, что ему тоже хочется плакать.
Домой мы вернулись поздно, девочки спали. Тетя Зоя расспросила нас о маме, бабушке, заверила отца, что управилась со скотиной и велела нам тоже ложиться, сама ушла домой.
Я почистила зубы, надела пижаму и подошла к папе, всё это время сидевшему на табуретке в кухне. Хотела обнять его и пожелать спокойной ночи. А он вдруг заговорщицки прищурил глаза и предложил: «А давай чая попьем с булками!»
Мы сидели с ним в кухне, пили чай, смотрели друг на друга, улыбались и молчали. Булки были такими вкусными, и когда я сказала об этом, он заметил: «Это от того, что они в город съездили и обратно вернулись».
Мы договорились не рассказывать тете Зое о возвращённом гостинце, и несколько дней завтракали и ужинали булочками, а из тех, что так и не съели, папа насушил сухариков.
