– Бабушка упала с лестницы! – голос Софии дрожал в телефонной трубке. – Бабушка лежит и не двигается... Мам, тут кровь!
– Вызвала скорую? – Марина уже бежала к машине, зажав телефон плечом и лихорадочно ища ключи в сумке.
– Да, едут... Мам, она что-то бормочет, но я не понимаю... Это не по-русски...
Марина похолодела. Странное предчувствие, преследовавшее её последние недели, вдруг превратилось в ледяной ком в груди.
– Я буду через пятнадцать минут. Держись, солнышко.
Положив трубку, она на секунду замерла, прислонившись к машине. Перед глазами всплыл недавний разговор с матерью...
Две недели назад
– Мам, ты какая-то странная в последнее время, – Марина смотрела, как мать перебирает старые фотографии, разложенные на столе. – Что-то случилось?
Вера Андреевна вздрогнула и торопливо собрала снимки в стопку.
– Всё хорошо, девочка моя. Просто... возраст. Начинаешь много думать о прошлом.
– О каком прошлом? – Марина попыталась взять один из снимков, но мать мягко накрыла фотографии ладонью.
– Не стоит, Мариша. Есть вещи... – она замолчала, глядя куда-то сквозь дочь, – есть вещи, которые лучше оставить в прошлом.
– Мама...
– Знаешь, – вдруг перебила её Вера Андреевна, – я иногда думаю: что бы ты сделала, если бы узнала, что вся твоя жизнь... что всё, во что ты верила... – она снова оборвала фразу и покачала головой. – Глупости. Старею, вот и лезут в голову всякие мысли.
Теперь, сидя за рулем и нарушая все мыслимые правила дорожного движения, Марина вспоминала этот разговор. И другие странности последних месяцев: мать вдруг начала избегать их традиционных семейных ужинов, перестала смотреть новости по телевизору, а недавно София застала её плачущей над какой-то старой книгой...
Визг тормозов – и вот она уже бежит по больничному коридору. София, бледная, с растрёпанными волосами, бросается ей навстречу:
– Мам! Её увезли на КТ... Она очнулась ненадолго и... – девочка всхлипнула, – она говорила что-то про Пьера... Кто такой Пьер?
Марина обняла дочь, прижала к себе. Имя "Пьер" ничего не говорило ей, но от него почему-то веяло холодом давней беды.
– Maman, je t'en prie, réveille-toi... (Мама, прошу тебя, проснись...) – голос из палаты заставил их обеих вздрогнуть.
Вера Андреевна лежала на больничной койке, бледная, с забинтованной головой. Её губы едва заметно шевелились, выговаривая французские слова.
– Мама, очнись! Какая ещё "маман"? – Марина схватила мать за руку. – Ты никогда не говорила по-французски! Посмотри на меня, это я, твоя дочь!
Вера Андреевна медленно открыла глаза. В её взгляде не было узнавания – только странная, пугающая смесь тоски и страха.
– Je ne comprends pas, ma chérie... Où est Pierre? (Я не понимаю, дорогая... Где Пьер?) – она беспокойно оглядывала палату, будто искала кого-то.
София быстро набрала фразу в переводчике на телефоне.
– Мам, она спрашивает про какого-то Пьера... И говорит, что не понимает...
Марина беспомощно посмотрела на вошедшего врача. Доктор Савельев, немолодой мужчина с внимательным взглядом, успокаивающе положил руку ей на плечо:
– Такое иногда случается при черепно-мозговых травмах. Ваша мама упала с лестницы, был сильный удар в височную область. Возможны временные нарушения речи и памяти...
– Но она говорит по-французски! – перебила его Марина. – Она никогда не знала французского! Училась в обычной школе в Саратове, потом педагогический институт... – голос сорвался. – Откуда это?
Доктор задумчиво посмотрел на пациентку: – В медицинской практике описаны случаи, когда после травмы головы люди начинали говорить на языках, которых прежде не знали. Это явление называется ксеноглоссия. Хотя... – он замялся, – обычно выясняется, что человек всё-таки имел какой-то контакт с этим языком в прошлом.
– Impossible... (Невозможно...) – пробормотала Вера Андреевна. – Ils nous observent... (Они следят за нами...)
София снова поднесла телефон с переводчиком к глазам: – Мам... Она сказала "они следят за нами". Кто следит?
Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок. В памяти снова всплыл тот странный разговор о прошлом, испуганный взгляд матери, её недосказанные фразы...
– Доктор, – она повернулась к Савельеву, – можно с вами поговорить? Наедине.
В коридоре, убедившись, что София осталась с бабушкой, Марина понизила голос:
– Послушайте, тут что-то не так. Последние месяцы мама вела себя странно. Перебирала старые фотографии, плакала над ними. А теперь это... – она запнулась. – Может быть, дело не только в травме?
Савельев внимательно посмотрел на неё: – Вы ведь психотерапевт, верно?
– Да, но...
– Тогда вы должны понимать: иногда травма физическая может разбудить травму психологическую. То, что было глубоко спрятано, похоронено под годами молчания...
В этот момент из палаты донёсся крик. Марина бросилась обратно и замерла на пороге: Вера Андреевна сидела на кровати, широко раскрытыми глазами глядя в окно.
– Les documents! Il faut cacher les documents! (Документы! Нужно спрятать документы!) – она пыталась встать, срывая капельницу.
– Мама, нет! – Марина подбежала к кровати. – Тебе нельзя вставать!
– Non, tu ne comprends pas! (Нет, ты не понимаешь!) – в глазах Веры Андреевны плескался настоящий ужас. – Pierre... ils vont le tuer! (Пьер... они убьют его!)
София, бледная как мел, показала перевод на телефоне. Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
– Мам, – она осторожно взяла мать за плечи, – какие документы? О чём ты говоришь?
Вера Андреевна вдруг замерла. Её взгляд на мгновение прояснился, и она произнесла по-русски, четко выговаривая каждое слово:
– В шкатулке... На дне... – и снова соскользнула в французский: – Mon Dieu, pardonne-moi... (Боже, прости меня...)
– Я должна съездить домой к маме, – Марина натягивала куртку, стараясь не встречаться взглядом с дочерью. – София, ты...
– Даже не думай оставить меня здесь! – отрезала девочка. – Я еду с тобой.
В глазах дочери Марина увидела то же упрямое выражение, которое часто замечала в зеркале. Спорить было бесполезно.
Старая квартира встретила их затхлым воздухом нежилого помещения. София сразу направилась к серванту:
– Шкатулка... Какая шкатулка?
– Подожди. – Марина закрыла глаза, вспоминая. – Кажется... Да! На трюмо, в спальне.
Шкатулка нашлась быстро – старая, деревянная, с инкрустацией. Марина помнила её с детства, но никогда не видела открытой. "Там мои девичьи глупости", – всегда отмахивалась мать.
Замок поддался не сразу. Внутри лежали какие-то бумаги, фотографии... и двойное дно. Марина осторожно подцепила его ногтем.
– Господи... – выдохнула она.
На дне шкатулки лежал паспорт. Советский, выцветший от времени. На фотографии – молодая Вера Андреевна, но фамилия...
– Вера Николаевна Самойлова, – прочитала София через плечо матери. – Мам, а разве бабушку не Дроздова фамилия?
Дрожащими руками Марина достала остальные документы. Студенческий билет МГИМО. Какие-то справки на французском языке. И... удостоверение с грифом "Совершенно секретно".
– Мама... кто же ты на самом деле?
В этот момент зазвонил телефон. Номер не определился.
– Алло?
– Марина Александровна? – голос в трубке был старческим, но властным. – Это Анна Борисовна Светлова, бывший декан исторического факультета. Мне сказали, вы интересуетесь студенческими годами вашей матери...
– Да, но... как вы узнали?
– В маленьком городе новости разлетаются быстро. Особенно такие... непростые новости. Нам надо встретиться. Есть вещи, о которых не говорят по телефону.
София вопросительно смотрела на мать. Марина закусила губу:
– Когда?
– Через час. Кафе "Старый город" на Набережной. – И, помолчав, добавила: – Приходите одна. Без дочери.
– Почему?
– Потому что есть вещи, которые лучше знать не всем. Даже в семье.
Марина положила трубку и посмотрела на дочь:
– София, ты...
– Нет! – перебила девочка. – Даже не начинай! Это моя бабушка, и я имею право знать!
– Солнышко, может быть опасно...
– А может быть опасно оставлять меня одну! – в голосе Софии зазвенели слёзы. – Ты же слышала: "они следят"! Вдруг эти "они" уже знают? Вдруг они придут сюда?
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. София была права – оставлять её одну сейчас было бы ещё опаснее.
– Хорошо, – сдалась она. – Но ты будешь сидеть в машине. И если я не вернусь через час...
– Не вернёшься?! – София побледнела.
– Это просто меры предосторожности, солнышко. Если я не вернусь через час, ты позвонишь вот по этому номеру. – Марина быстро написала на бумажке цифры. – Это мой старый друг из прокуратуры. Скажешь, что я просила помощи.
Кафе "Старый город" оказалось маленьким заведением с претензией на французский стиль. Марина невесело усмехнулась этой иронии, припарковывая машину.
– Помнишь уговор? – строго посмотрела она на дочь.
– Сижу тихо, двери заперты, звоню через час, если что... – София попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – Мам, я боюсь.
– Я тоже, солнышко. – Марина крепко обняла дочь. – Но иногда страх – это цена правды.
В кафе пахло свежей выпечкой и кофе. Анна Борисовна – худощавая женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок – сидела за дальним столиком. Перед ней лежала потрёпанная кожаная папка.
– Присаживайтесь, Марина Александровна, – она говорила тихо, но властно. – Или... может быть, правильнее будет – Марина Пьеровна?
Марина почувствовала, как останавливается сердце.
– Вы...
– Я знала вашего отца, – Анна Борисовна достала из папки фотографию. – Пьер Дюваль. Блестящий ум, потрясающая харизма. И абсолютная, фатальная наивность...
На снимке молодой мужчина с тёмными вьющимися волосами стоял у доски, что-то увлечённо объясняя. Марина с замиранием сердца увидела в его чертах своё отражение – тот же разлёт бровей, та же линия скул...
– Но моя мать... Она всегда говорила...
– Ваша мать говорила то, что должна была говорить, – жёстко перебила Анна Борисовна. – То, что позволяло вам всем остаться в живых.
Она достала ещё один документ – пожелтевший лист с грифом "Совершенно секретно".
– Операция "Рассвет", 1975 год. Внедрение агента "Ласточка" в студенческую среду Института политических наук Парижа. Цель – выявление связей французских профессоров с диссидентскими кругами СССР.
– Агент "Ласточка"... – прошептала Марина. – Моя мать?
– Вера Самойлова. Лучшая студентка МГИМО, блестящее знание французского, безупречная биография... Идеальный кандидат для такой операции. – Анна Борисовна горько усмехнулась. – Но они не учли одного – она была способна любить. По-настоящему, страстно, без оглядки на последствия.
Она разложила на столе ещё несколько фотографий: Вера и Пьер в парижском кафе, на набережной Сены, у входа в университет...
– Они встретились на его лекции. Пьер готовил исследование о связях французских интеллектуалов с советскими диссидентами. Вера должна была... – Анна Борисовна замолчала, подбирая слова, – получить доступ к его материалам. Но вместо этого...
– Они полюбили друг друга.
– Да. И это изменило всё. Вера начала передавать ложную информацию в Центр. Пьер помогал советским диссидентам, организовывал тайные каналы связи... Они думали, что их не раскроют.
Марина сжала кулаки под столом: – Но раскрыли?
– Нет. Хуже. Их предали. – Анна Борисовна достала газетную вырезку. – Коллега Пьера, профессор Моро. Он оказался двойным агентом. Когда он узнал о беременности Веры...
– Подождите! – Марина почувствовала, как комната начинает кружиться. – Вы хотите сказать...
– Да. Моро шантажировал их. Требовал документы на всю диссидентскую сеть в обмен на молчание. Пьер отказался. Тогда Моро сдал Веру своим кураторам из КГБ.
Марина с трудом сдержала тошноту: – И что случилось потом?
– Веру срочно вернули в СССР. Ей поставили условие: или она принимает новую личность, новую биографию, и навсегда забывает о Париже, или... – Анна Борисовна замолчала.
– Или?
– Или Пьер не доживёт до конца недели. Она выбрала первое. Её перевезли в Саратов, дали новые документы, придумали легенду о муже, погибшем в автокатастрофе...
– А Пьер? Что случилось с ним?
Анна Борисовна медленно покачала головой: – Официально – несчастный случай в горах. Неофициально... Её предупредили: одно слово о прошлом, одна попытка связаться с кем-то из старых знакомых – и случится ещё один "несчастный случай". Но уже с вами.
Марина закрыла глаза. В голове билась одна мысль: "Всю жизнь... Она прожила с этим всю жизнь..."
– Но почему вы рассказываете мне это сейчас? – спросила она, с трудом справляясь с голосом.
Анна Борисовна вдруг как-то сразу постарела, ссутулилась: – Потому что я тоже виновата. Я была куратором Веры в университете. Я рекомендовала её для этой операции. Я... – её голос дрогнул, – я должна была защитить её. Но не смогла.
Она достала из папки последний конверт: – Это письмо Пьер отправил за день до смерти. Оно пришло, когда Вера уже была здесь, в Саратове. Я перехватила его. Меня тоже попросили... присматривать.
Дрожащими руками Марина взяла конверт. Внутри было короткое письмо и... маленькая фотография УЗИ.
"Ma chère Vera, (Моя дорогая Вера,)
Je sais que c'est dangereux. Mais je ne peux pas vivre sans toi et nos enfants. J'ai trouvé un moyen. Attends-moi. Je viendrai te chercher. (Я знаю, что это опасно. Но я не могу жить без тебя и наших детей. Я нашёл способ. Жди меня. Я приду за тобой.)
Je t'aime pour toujours, (Люблю тебя навечно,) Pierre"
– Двойня... – прошептала Марина. – Он знал...
– Да, он узнал об этом за день до... – Анна Борисовна не договорила. – Это и подтолкнуло его к действию. Он нашёл способ вывезти вас всех через Финляндию. Но Моро...
Внезапно за окном раздался резкий звук автомобильного клаксона. Марина вздрогнула – это был условный сигнал от Софии.
– Что-то не так? – насторожилась Анна Борисовна.
– Моя дочь... – Марина привстала, вглядываясь в окно. У её машины стоял чёрный внедорожник с тонированными стёклами.
– Быстро уходите! – Анна Борисовна вскочила. – Через кухню, там есть чёрный ход. Похоже, прошлое не хочет оставаться в прошлом...
– Но София! – Марина рванулась к выходу.
– Стойте! – Анна Борисовна крепко схватила её за руку. – Если это те, о ком я думаю, открытое противостояние только навредит. У меня есть план...
***
София сидела в машине, нервно постукивая пальцами по рулю. Прошло всего полчаса, но каждая минута казалась вечностью. Внезапно в зеркале заднего вида мелькнула тень – к машине приближались двое мужчин в тёмных костюмах.
Сердце девочки заколотилось где-то в горле. Она потянулась к телефону, но тут же отдёрнула руку – один из мужчин уже стоял у водительской двери.
– София Александровна? – голос был вежливым, но от него веяло холодом. – Не могли бы вы проехать с нами? Нам нужно поговорить о вашей бабушке.
– Я... я не разговариваю с незнакомыми, – её голос предательски дрожал.
– О, мы не незнакомые. Мы старые... друзья семьи. – Мужчина улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. – Выходите, пожалуйста. Не создавайте проблем.
В этот момент со стороны кафе раздался пронзительный женский крик. Мужчины синхронно обернулись, и София, воспользовавшись моментом, нажала на клаксон три раза – условный сигнал опасности для матери.
– Ах ты... – начал было один из мужчин, но тут из-за угла с визгом тормозов вылетело жёлтое такси. Оно резко затормозило рядом с машиной Марины, и из него выскочила... Анна Борисовна.
– Господа! – её голос был полон праведного возмущения. – Как вы смеете преследовать ребёнка? Я уже вызвала полицию!
Мужчины переглянулись. В этот момент София заметила, как мама, пригнувшись, быстро перебегает к машине с другой стороны.
– Анна Борисовна, – процедил один из мужчин, – вы же понимаете...
– Я понимаю только одно: времена изменились! – отрезала старая женщина. – И если вы сейчас же не уберётесь, я устрою такой скандал, что он дойдёт до самого верха! Вы забыли, кто мой племянник?
Марина, уже оказавшаяся за рулём, завела машину. София, вжавшись в сиденье, краем глаза видела, как мужчины о чём-то быстро переговариваются.
– Это ещё не конец, – бросил один из них, но они всё же отступили к своему внедорожнику.
Марина плавно тронула машину с места. В зеркале заднего вида она видела, как Анна Борисовна садится в такси. На секунду их взгляды встретились, и старая женщина едва заметно кивнула.
– Мама... – тихо позвала София. – Кто эти люди? И что происходит?
– Я расскажу тебе всё, солнышко. Но сначала нам нужно забрать бабушку из больницы.
– Из больницы? Но как...
– Потому что теперь я знаю, от чего она пыталась защитить нас все эти годы. И больше она не будет бороться с этим в одиночку.
В больничной палате было тихо. Вера Андреевна спала, но её сон был беспокойным – пальцы нервно теребили край одеяла, губы что-то шептали по-французски.
– Мам, – Марина осторожно коснулась её руки. – Мама, проснись. Нам нужно уходить.
Вера Андреевна открыла глаза. В них всё ещё плескалась тревога, но теперь к ней примешивалось что-то ещё – словно тяжёлая завеса начала приподниматься.
– Мариша? – она говорила по-русски, но с лёгким французским акцентом. – Что случилось?
– Я знаю всё, мама. Про Париж. Про Пьера. Про... про нас.
Вера Андреевна резко села на кровати: – Откуда? – в её голосе звенел страх. – Нет, нет, ты не должна была... Они найдут...
– Они уже пытались, – тихо сказала Марина. – Но времена изменились, мама. Мы больше не одни.
София, стоявшая у окна, вдруг схватила мать за руку: – Мам, они здесь! Тот же чёрный джип...
Марина быстро выглянула в коридор. Медсестра на посту безмятежно листала журнал, в отделении было тихо.
– План "Б", – решительно сказала она. – София, помоги бабушке одеться. Мама, ты сможешь идти?
Вера Андреевна медленно встала с кровати: – Toujours en fuite... (Всегда в бегах...) – горько усмехнулась она, но тут же взяла себя в руки. – Да, милая. Я смогу.
Через пять минут они уже спускались по пожарной лестнице. Вера Андреевна двигалась удивительно уверенно для человека после травмы – словно годы тренировок внезапно проснулись в мышечной памяти.
– Куда мы едем? – спросила София, когда они сели в машину.
– К старому другу, – Марина завела двигатель. – Человеку, которому я доверяю больше всех.
***
Дверь небольшого загородного дома открыл седой мужчина с военной выправкой.
– Проходите быстрее, – Сергей Михайлович, бывший следователь прокуратуры и старый друг Марины, пропустил их внутрь. – Машину я спрячу в гараж. Пока вы в относительной безопасности.
В уютной гостиной пахло свежесваренным кофе и корицей. На столе лежала раскрытая папка с документами.
– Я навёл справки, – сказал Сергей Михайлович, когда они расположились в креслах. – История оказалась ещё интереснее, чем мы думали.
Он достал пожелтевшую фотографию: – Узнаёте этого человека, Вера Николаевна?
Вера Андреевна вздрогнула: на снимке профессор Моро пожимал руку какому-то военному.
– Полковник Дроздов, – пояснил Сергей Михайлович. – Ваш... формальный муж.
– Что?! – Марина резко подалась вперёд. – Папа был...
– Да, – кивнул Сергей Михайлович. – Он был куратором операции "Рассвет". И именно он... спас вашу мать.
Вера Андреевна закрыла лицо руками: – Alexandre... (Александр...) Он пытался предупредить меня о Моро... Я не поняла тогда...
– Когда стало известно о беременности, – продолжал Сергей Михайлович, – полковник Дроздов принял решение. Он инсценировал провал операции, представил дело так, будто Вера была двойным агентом с самого начала. Это позволило спасти и её, и детей...
– Но Пьер... – прошептала Вера Андреевна.
– Александр пытался спасти и его. Послал предупреждение. Но Моро успел первым.
Марина чувствовала, как в груди растёт ком: – Значит, отец... папа... он всё знал? Всё это время?
– Он любил вас обеих, – тихо сказал Сергей Михайлович. – Настолько, что принял чужого ребёнка как родного. Пожертвовал карьерой, согласившись на перевод в провинцию. Охранял вас до самой смерти...
– А теперь они снова здесь, – София впервые подала голос. – Почему? Ведь столько лет прошло...
Сергей Михайлович помрачнел: – Потому что появились новые документы. В архивах нашли доказательства, что через ту сеть, которую организовал Пьер, на Запад утекли важные военные разработки. И теперь кто-то очень хочет найти полный список людей, причастных к операции.
– Список... – Вера Андреевна вдруг выпрямилась. – Mon Dieu! (Боже мой!) Я же... я помню!
Она лихорадочно зашарила в карманах больничного халата: – Le médaillon! (Медальон!) Марина, помнишь медальон, который я тебе подарила на шестнадцатилетие?
– Тот старый... с французской надписью? – Марина машинально коснулась шеи, где когда-то висел медальон. – Он же потерялся лет десять назад...
– Non! (Нет!) – Вера Андреевна покачала головой. – Я забрала его. Когда начала бояться, что память подведёт... Он в шкатулке, в потайном отделении...
– В той самой шкатулке? – Марина побледнела. – Но она осталась в квартире...
– Которая сейчас под наблюдением, – закончил Сергей Михайлович. – Но у нас есть преимущество – они не знают, что мы знаем о медальоне.
София вдруг встрепенулась: – Я могу помочь! У меня же есть канал на Дзене и Вконтакте, я типа как блогер... – она запнулась под удивлёнными взглядами взрослых. – Ну, я хочу сказать, что могла бы устроить прямой эфир возле дома. Типа снимаю ролик про старые дворы... Это отвлечёт внимание!
Сергей Михайлович задумчиво потёр подбородок: – А ведь в этом что-то есть... Современные технологии против старых методов...
Они проговорили до глубокой ночи, составляя план. София должна была начать свой "стрим" у подъезда, привлекая внимание наблюдателей. Марина с помощью старого запасного ключа проберётся через чёрный ход. А Сергей Михайлович организует "случайный" визит участкового – на всякий случай.
– Только я пойду с тобой, – вдруг сказала Вера Андреевна, когда план был готов. – В шкатулке есть секрет, который знаю только я.
– Мама, это слишком опасно...
– Ma chérie, – Вера Андреевна впервые за вечер улыбнулась, – ты забываешь, кем я была когда-то. Твоя мать не всегда была тихой учительницей математики...
Операция началась на рассвете. София, установив телефон на штатив, вещала в прямом эфире о красоте старых саратовских дворов, собирая вокруг себя любопытных прохожих. Марина заметила, как двое мужчин в чёрном внедорожнике нервно переговариваются по рации.
– Готова? – шепнула она матери.
Вера Андреевна кивнула. В этот момент она казалась помолодевшей на двадцать лет – в глазах горел тот же огонь, что и на старых парижских фотографиях.
Они проскользнули через чёрный ход, пока люди в машине отвлеклись на шум во дворе – там Сергей Михайлович в форме участкового как раз начал громко отчитывать какого-то "нарушителя парковки".
В квартире всё было перевёрнуто вверх дном – кто-то уже успел здесь побывать. Но шкатулка стояла на своём месте.
– Ils ne comprennent rien... (Они ничего не понимают...) – пробормотала Вера Андреевна, берясь за шкатулку. Её пальцы, чуть дрожащие, нажали одновременно на несколько точек инкрустации. Что-то щёлкнуло, и открылось второе потайное отделение – гораздо меньше первого.
Старый медальон тускло блеснул в полумраке. Вера Андреевна взяла его, повертела в руках...
И вдруг в дверь позвонили.
– Откройте! Полиция!
Марина похолодела. Это был не голос Сергея Михайловича.
– Быстро, – прошептала Вера Андреевна, лихорадочно открывая медальон. Внутри что-то хрустнуло, и в её ладонь выпала крошечная микропленка.
Звонок повторился, более настойчиво.
– Последняя дверь налево, – быстро сказала Вера Андреевна. – Там есть люк на чердак. Уходи. Я их задержу.
– Мама, нет!
– Уходи! – в голосе Веры Андреевны зазвучала сталь. – У тебя дочь. Ты должна жить. Я своё уже...
В этот момент в дверь начали стучать. Марина, сжимая в руке микропленку, метнулась в указанном направлении. Последнее, что она услышала, был спокойный голос матери:
– Un instant, s'il vous plaît! Je suis une vieille femme, je marche lentement... (Минутку, пожалуйста! Я старая женщина, я медленно хожу...)
Три месяца спустя
Больничная палата частной клиники в пригороде Парижа была залита весенним солнцем. Вера Андреевна сидела в кресле у окна, задумчиво глядя на цветущий сад.
– Бабушка! – София влетела в палату с охапкой цветов. – Смотри, что я нашла на рынке – настоящие прованские лаванды!
Следом вошла Марина, неся поднос с чаем и свежей выпечкой.
– Как ты себя чувствуешь, мама?
– Mieux... (Лучше...) – Вера Андреевна улыбнулась. – То есть, лучше. Доктор Лемье говорит, что память почти полностью восстановилась.
После того памятного утра многое изменилось. Когда в квартиру ворвались "полицейские", они нашли только пожилую женщину, спокойно пившую чай. А через час на всех major информационных порталах появился материал о попытке давления на свидетельницу исторических событий – София не только вела прямой эфир, но и успела заснять попытку незаконного проникновения в квартиру.
Скандал получился громким. Всплыли старые документы, показывающие, как в семидесятые годы КГБ превышало полномочия. Имена реальных виновников утечки информации – и это не имело никакого отношения к сети Пьера. Дело дошло до международного расследования.
– Знаешь, – сказала Марина, разливая чай, – я вчера получила письмо от мэрии Парижа. Они хотят установить мемориальную доску на здании Института политических наук... в память о Пьере.
Вера Андреевна прикрыла глаза: – Il serait content... (Он был бы доволен...) Его работа не была напрасной. Он помогал людям...
– Как и ты, мама. – Марина села рядом, взяла мать за руку. – Ты столько лет несла это бремя одна...
– Не одна, – покачала головой Вера Андреевна. – Александр... ваш папа... он был настоящим героем. Пожертвовал всем, чтобы защитить нас.
София, устроившаяся на полу у ног бабушки, вдруг спросила: – А правда, что дедушка Пьер писал стихи? Профессор Дюбуа говорил...
– Oui, – Вера Андреевна улыбнулась воспоминаниям. – У него была целая тетрадь... Я помню одно, про весну в Париже. Подождите... – она прикрыла глаза, вспоминая:
"Le printemps à Paris est comme un premier amour, Doux et fragile, plein d'espoir et de mystère. Comme toi, ma Vera, dans la cour De notre institut, lumière dans la lumière..."
(Весна в Париже как первая любовь, Нежная и хрупкая, полная надежд и тайн. Как ты, моя Вера, во дворе Нашего института, свет внутри света...)
Её голос дрогнул. София тихонько сжала бабушкину руку: – А дальше?
– Дальше... я не помню. Некоторые вещи навсегда остаются недосказанными, – Вера Андреевна посмотрела в окно, где весенний парижский ветер играл с цветущими ветвями яблонь. – Но знаете... теперь я думаю, что недосказанность – это тоже часть любви. Как и молчание, и память, и боль...
Марина налила ещё чаю: – Анна Борисовна звонила вчера. Она передаёт привет и говорит, что в архивах нашли ещё какие-то документы...
– Non, – мягко перебила Вера Андреевна. – Хватит документов, хватит прошлого. Теперь я хочу просто жить. С вами. Здесь и сейчас.
София вдруг вскочила: – Совсем забыла! – она достала из сумки ноутбук. – Смотрите, что я нашла в интернете!
На экране появилась старая чёрно-белая фотография: молодые люди у фонтана Сен-Мишель, смеющиеся, полные жизни. В центре – Пьер и Вера, они смотрят друг на друга, не замечая камеры.
– Это было в архиве студенческой газеты, – пояснила София. – Они писали о международном фестивале поэзии...
Вера Андреевна осторожно коснулась экрана: – Je me souviens de ce jour... (Я помню тот день...) Это было... было...
И вдруг она рассмеялась – легко, молодо, словно той девушке с фотографии: – Знаете, что самое удивительное? Я помню всё. Абсолютно всё. И на русском, и на французском. Словно два человека внутри меня наконец-то помирились и начали разговаривать друг с другом.
Марина обняла мать за плечи: – Потому что больше не нужно прятаться, мама. Не нужно забывать.
– Oui, ma chérie. (Да, моя дорогая.) Теперь я могу просто быть... собой. Всей собой.
София задумчиво посмотрела на бабушку: – А ты не жалеешь? Ну, обо всём этом... О том, что тогда не уехала с Пьером?
Вера Андреевна долго молчала, глядя в окно на парижские крыши, на весеннее небо, такое же голубое, как сорок пять лет назад.
– Знаешь, в жизни не бывает правильных или неправильных решений, – наконец сказала она. – Бывают только решения и их последствия. Я выбрала жизнь – твоей мамы, твою жизнь. И если бы пришлось выбирать снова... – она улыбнулась, – я бы сделала то же самое.
Внезапно в дверь палаты постучали. На пороге стоял седой элегантный мужчина с букетом лаванды.
– Профессор Дюбуа! – София радостно вскочила.
– Mes dames, – профессор церемонно поклонился. – Вера, я принёс кое-что... Мы нашли это в старом архиве Пьера.
Он достал из портфеля пожелтевшую тетрадь: – Его стихи. Все до единого. И... – он помедлил, – там есть кое-что ещё. Письмо, которое он написал... для ребёнка, которого никогда не увидел.
Вера Андреевна приняла тетрадь дрожащими руками. Марина склонилась над её плечом. На первой странице знакомым почерком было написано:
"Pour ma famille, qui existera toujours dans mon coeur..." (Для моей семьи, которая всегда будет жить в моём сердце...)
За окном шумел весенний Париж. Цвели каштаны, как сорок пять лет назад. А в маленькой больничной палате время словно остановилось, соединяя прошлое и настоящее в одно бесконечное мгновение любви, памяти и прощения.
Тихий голос памяти наконец-то мог говорить в полный голос – на всех языках сердца.