О творчестве поэта многое говорят уже названия его сборников. У Людмилы Копыловой (1940 – 1990) при жизни вышли три книжки – «Зарождение дождя», «Счастливая полоса», «Наискосок по гусиной траве». Уже здесь слышен чистый голос, говорящий о простом, но не примитивном.
О ее особенной интонации писал Арсений Тарковский: "У Люды такой чистый, такой светлый голос в стихах, что нужно быть круглым идиотом, чтобы не отличить его от хора безголосых горлопанов..."
Эти слова – из письма Арсения Александровича мужу Копыловой, замечательному поэту Геннадию Русакову. В счастливо браке с ним она прожила всю жизнь, которую оборвала тяжелая болезнь. Остались дочь и замечательные стихи, удивительно нежные и хрупкие. Так же хрупок и окружающий ее мир, который она, ребенок войны, ощущала по-особенному, порой с тревогой:
Что это? Что это он?
Что он гудит над нами?
Воздух переплетён
Яблоневыми ветвями.
Точно в саду живём,
В яблоневом плетенье
Не вдвоём, не втроём –
Целое поколенье.
Нас пронесли сквозь войну
Точно в корзине прочной
В глубину, в тишину
Возле воды проточной.
Воздух переплетён
Временем – как ветвями.
Что это? Что это он?
Что он гудит над нами?
Но чаще этот тревожный гул превращался в пение птиц, шум дождя и веток под ветром. В ласковые звуки доброго мира, к которому она чутко прислушивалась и в который всматривалась:
* * *
Стают снега, и в порожнюю бочку
дождь голенастый шагнет,
Самую оголодавшую почку
удочерит небосвод.
Время забыть о зиме и утратах,
жить на свету и ветру!
Дождь голенастый нам будет за брата.
Яблоня нам — за сестру.
* * *
Есть точка на большом Холменском поле —
и прямо в небеса там дождь забит.
На нем, как ковшик, облако висит.
И птичий дождь стекает поневоле
за шиворот.
Я там давно стою —
разглядываю родину мою.
Спустя годы Геннадий Русаков так скажет о ее поэзии: «это как будто и не стихи уже, а разговор души с самой собой — вне времени — и в безошибочно своем времени. И поразительный воздух. И врачующая доброта. И птицы, суслики, собаки — утешающий мир малых и сирых».
Поэтический взгляд Русакова жестче и, может быть, трагичнее. Сам он тоже вошел в стихи. Например, в такую трогательную миниатюру, описывающую радость встречи (Русаков много лет работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке и Женеве):
* **
Гвозданулась головой
о печной баран.
Я зато опять с тобой.
Ты из дальних стран
прибыл в нашу наконец,
дочери моей отец.
Снова близкий и живой
мне на радость дан.
Я от счастья — головой
о печной баран.
Интересно, что у него самого стихотворений о «дальних странах» почти нет – и он писал о маленьком мире, наполненном лесом, полем, небом. Для нее же это и вовсе было самой жизнью, дыханием, сутью творчества.
* **
…И столько ветра, что гудит
округа. Полчища ракит
на освещенной стороне
влезают на гору ко мне:
по стенам и за кромки крыш,
в трубу — и рушатся в мой дом.
Не слышу, что ты говоришь.
С кем я?
С дроздом.
С гнездом.
С кустом.
Это принятие мира осталось у нее до конца.
* * *
На этой дивной и мучительной земле,
в снегу пушистом и в сухой золе
мы выстоим, любимый.
Устоим.
Не в одиночку жить нам.
А двоим.
Что будет с нами,
знать нам не дано.
Оно и лучше.
Так заведено.
***
Обронила два пера,
Пролетая, галка.
Жалко было умирать,
Невозможно жалко.
Не возьмёшь туда с собой
Галочьих дарений,
Ни водицы дождевой,
Ни стихотворений...
***
Всё было на земле –
и слава Богу.
Не я одна глядела на дорогу.
Не я одна –
как первая – ждала.
Всё было на земле.
И я была.