В больнице я провела всего четыре дня. Диагноз известен, ситуация понятна, здоровью ничего не угрожает, поэтому задерживать меня там дольше необходимого никто не собирался. Сообщили «брату», что пациентка готова к выписке, но саму никуда не отпустили ― недееспособным не положено. Пришлось томиться в ожидании приезда за мной Вадима, у которого то маньяк по району шастает, то командировка в область, то ещё какие-нибудь проблемы. Он же занятой человек на ответственной работе, ему простительно. Зато у меня было полно времени, чтобы составить длиннющий перечень вопросов, которыми я буду донимать его и племяшку, пока не надоест.
― Почему мы настолько непохожи?
― У нас отцы разные.
― А шрам на плече у меня откуда?
― Забрела в прошлом году на стройку и напоролась на арматуру.
― А татушка странная на запястье?
― От глупости твоей.
― У тебя такая же, но чуть-чуть отличается. Ты тоже глупый?
― Слушай, отстань. Дай кино посмотреть.
И вот так каждый раз, когда я пыталась подкатить к нему со своим перечнем. Он привёз меня в трёхкомнатную квартиру где-то на окраине столицы. Местность вокруг незнакомая, убранство собственной комнаты впервые вижу, кровать неудобная, подушка слишком жёсткая, обои дурацкого цвета ― всё не моё. А племянница Мила весьма кстати укатила в санаторий, поэтому учинить допрос ей не представилось возможным. Лето же, каникулы. Добрый папа раздобыл для дочурки путёвку. Смена продлится как раз до конца августа, а потом начнётся школа. Вадик в разводе с женой, дочку видит нечасто, так что кукиш мне, а не детская непосредственность. Ну а поскольку у меня случился очередной приступ с провалами в памяти, ему пришлось взять отпуск, чтобы приглядывать за мной. Заботливый какой.
Я приставала к нему с вопросами всякий раз, когда он попадался мне на глаза. А если не попадался, искала его сама и начинала утомительную игру в почемучку. Пыталась поймать на противоречиях или получить информацию, которая зацепит меня настолько, что память начнёт восстанавливаться сама. Мы сироты. Все родственники давно умерли, дом сгорел, старых фотографий не осталось. Вадик на десять лет старше меня. Он ответственный и заботливый, поэтому опеку ему дали без проблем. Всё, что не касалось ребёнка, находило логичные ответы, но когда я начинала спрашивать о своей беременности, у братика сразу же лопалось терпение и пропадало желание со мной общаться.
Человек с расстройством психики должен наблюдаться у психиатра, да? Когда спросила об этом, получила психиатра. Выяснилось, что он у меня приходящий, поскольку в клинике я чувствую себя некомфортно. Но когда этот самый психиатр пришёл к нам с очередным визитом, мне почему-то показалось, что ему самому требуется лечение. Когда человек всё время что-то жуёт ― это ведь ненормально. Это тоже какое-то расстройство.
― Пообедаете с нами, Семён Иванович? ― осторожно предложила после того, как этот округлый человечек схомячил все карамельки из стоявшей на столе розетки, слушая мои жалобы на провалы в памяти и несправедливость судьбы.
Думала, что он откажется, но доктор охотно согласился, чем вызвал недовольство на физиономии моего братца. Вадик попытался выставить психиатра за дверь, а я заявила, что от его собственной кислой физиономии у меня скоро депрессия начнётся. Мне нельзя депрессию, это для ребёнка вредно. Пока мы спорили, Семён Иванович вынул из внутреннего кармана пиджака простой карандаш и начал самозабвенно его грызть ― ну видно же, что хорошего человека дома не кормят. А когда я изобразила начинающуюся печальку и пустила слезу, Вадик всё-таки сдался. Сел за стол и начал сверлить доктора взглядом, не обещающим ничего хорошего. Мне это показалось странным, но забавным. Налила им обоим в тарелки борщ, нарезала хлеб, поставила на стол баночку свежей сметаны. Семён Иванович понюхал сметану, посмотрел на меня виновато и спросил:
― А майонез у вас есть?
Меня накрыло. В голове будто со звоном лопнула стеклянная стена, позволив спрятанным за ней воспоминаниям свободно хлынуть в мой разум. От неожиданности я аж застыла с раскрытым ртом, переводя взгляд с одного сидящего за столом мужчины на другого. А потом тоже села за стол, положила перед собой руки одну на другую, вопросительно уставилась на оборотня и язвительно осведомилась:
― Брат, значит? Сотрудник московской полиции, да? Опекун недоделанный. Мне прямо сейчас твой лисий хвост оторвать или сначала послушать, как ты будешь оправдываться?
Вадим побледнел. Сеня икнул и осторожно спросил у него:
― Она всё вспомнила что ли?
Я перевела свирепый взгляд в его сторону. Удовлетворившись таким невысказанным ответом, айгамукса громко сглотнул и втянул голову в плечи.
― Слушай, не смотри на меня так. Я здесь вообще ни при чём, ― взмолился фальшивый психиатр. ― Глеб Генку попросил, но там внештатная ситуация приключилась, поэтому прислали меня. А я что? За всех теперь отдуваться должен?
― Спасибо, Сеня, ― сменила я гнев на милость и улыбнулась ему почти ласково. ― Если бы не твоя любовь к майонезу, я бы и дальше считала себя официально признанной дурочкой. Никогда бы не подумала, что майонез станет триггером, который однажды вернёт мне рассудок. Кушай борщ со сметанкой, майонеза у нас нет. Приятного аппетита.
Аппетит, правда, у него пропал, несмотря на естественное для таких созданий неутолимое чувство голода. А Вадик смирился с ситуацией и пустился в объяснения.
― Инна Вячеславовна, не сердитесь. Я говорил Глебу Васильевичу, что это слишком жестокая легенда даже при самых благих намерениях, но времени придумывать другую у него просто не было. Вы не представляете, что сейчас в Ином творится. Там бунт начался, а ему и вас защитить надо, и о семье вашей позаботиться, и о дочке, и порядок ещё навести. Ангелы же, как обычно, умыли руки сразу после того, как получили желаемое. Забрали серафима и упорхнули, оставив без внимания всё остальное.
Я тяжело вздохнула, заставляя себя не злиться, и ответила:
― Странный ты, Вадик. Я твою шкуру на воротник пустить готова за то, что ты издевался тут надо мной столько времени, а ты Глеба защищаешь. Понятно, что силой мне тебя не одолеть, но вилку-то в глаз воткнуть могу. Какого чёрта вы меня в Москву притащили? Другого места не нашлось? Ещё и Милу врать заставили.
― Милка просто настырная и нос свой любопытный суёт во всё подряд. Случайно вышло, что она в курсе оказалась, ― виновато насупился лис. ― А в остальном ничего плохого же не произошло. В больших городах проще всего людей прятать, поэтому и Москва. Глеб Васильевич был уверен, что вы ничего не вспомните. Он же сначала дар ваш заблокировал, а потом воспоминания убрал, потому что с оракулами по-другому никак нельзя. Такой дар сам память восстанавливает. Без блока не получилось бы ничего. А выходит, что и с блоком толку мало, потому что остаётся реакция на триггеры. Майонез… Не смешно даже.
― Ну, допустим, тут не сам майонез решающую роль сыграл, а то, что о нём спросил именно Сеня, но не суть. Я не понимаю, зачем вообще понадобился этот финт с потерей памяти. Я вроде бы понятливая. Если бы Глеб всё объяснил…
― Вы бы волновались, а вам это вредно.
― А так не волновалась, да? Вадик, хоть на минуту представь себя на моём месте. Просыпаешься в больнице с совершенно пустой головой и ребёнком в животе, но при этом даже себя в зеркале не узнааёшь. Прошлого просто нет. Дыра. Понимаешь, что ты взрослый человек, у тебя есть знания, было столько лет жизни, но остался только опыт, а не ты сам. По-вашему, я должна была фонтанировать восторгом и прочими положительными эмоциями? Знаешь, насколько это страшно? Думаешь, от антидепрессантов, которые я сейчас тоннами в себя складываю, мне и ребёнку сплошная польза? Такое впечатление, что вы в людях вообще ничего не понимаете.
Семён случайно попал в этот переплёт, поэтому ему нравоучений досталось меньше, но на оборотне я отыгралась по полной программе. Он, если подумать, тоже не особенно виноват, а мне нужно было высказаться. Был бы на его месте Глеб, я бы ещё и пнула пару раз от души. Пришлось довольствоваться словесным наказанием. А потом, когда буря в душе немного улеглась, мы обсудили детали дальнейших действий. Глеб таким жестоким образом не избавился от меня, а хотел защитить. Это значит, что мне угрожает реальная опасность. Надо сидеть тихо и не делать глупостей, пока он не уладит всё в Ином мире. Но недовольные и обиженные всё равно ведь останутся. У тех, кто потерял близких, понимания не прибавится. Мне всю жизнь теперь прятаться что ли? Так ведь тоже нельзя. Что это будет за жизнь? Я никому ничего плохого не сделала. Обидно же.
― Я хочу с ним поговорить, ― угрюмо заявила я своему виноватому охраннику.
― За ним пристально следят тысячи глаз, ― ответил Вадим. ― Каждый шаг и жест на виду. Сейчас это точно не лучшая идея. Потерпите немного, Инна Вячеславовна. Скоро всё утрясётся.
Я терпела неделю. Потом ещё две. Месяц, полтора… Начала чувствовать шевеление ребёнка в животе. По вечерам, ложась спать, прислушивалась к новым ощущениям и давилась слезами, стараясь плакать бесшумно, чтобы Вадик не доложил о моих страданиях Глебу. У него и без меня проблем хватает. В Ином чуть ли не революция. Покажешь слабость ― сожрут и не подавятся. Я даже попросила Семёна и Вадика молчать о том, что ко мне вернулась память. Глеб же дёргаться будет, ошибок наделает. Или опять в голову мне полезет, потому что этот способ быстрый и эффективный. А потом поняла, что моя просьба была пустой ― мы же связаны геном ответственности. Сероглазый нефилим всё чувствует без всяких докладов и слов. Если я успокоюсь, то и ему будет легче ― только так можно избавить его от тревог за меня. Просто жить дальше.
После яркой и дождливой осени наступила слякотная зима. Снег выпал только к Новому Году, который мы встречали втроём ― Я, Вадим и Мила. Лисичка снова поругалась с матерью и сбежала к Вадиму, но после каникул ей всё равно предстояло вернуться домой. Она умная и понятливая девочка. И на редкость ответственная. Если сказано, что нужно держать язык за зубами ― рта не раскроет. Умничка, проще говоря. А я скучала по Глебу и родителям. Вадик сообщил моим маме и папе, что мы не в России, поэтому пока не можем выйти на связь, но у нас всё хорошо. Конечно, они переживали ― я же у них одна. Так паршиво было на душе, что хоть волком вой.
Волки, кстати, и составляли Главную проблему Глеба. Их в Ином много. Они упёртые и мстительные. Будоражили всех пострадавших и им сочувствующих, поддерживая огонь недовольства. Но и у Глеба тоже имелись сторонники. Я много думала о том, насколько ему сложно. Дар свой старалась не использовать, чтобы не расстраиваться лишний раз, но время от времени всё-таки заглядывала в недалёкое прошлое, чтобы убедиться, что ситуация не ухудшилась. Она вообще не менялась. Время шло, а конфликт застыл в одной точке даже без намёка на перелом в одну или другую сторону.
А потом наступил февраль. Для Глеба ничего не изменилось, а для меня отсчёт пошёл уже на дни, а не недели. В женской консультации не наблюдалась, потому что Глеб заменил для меня «психиатра» на того самого вампира, который диагнозы по вкусу крови ставит. Вампирюгу этого мы с Вадиком тоже убедили не раскрывать нефилиму тайну возвращения моей памяти. Получился заговор против заговора. О том, в какую ярость придёт Глеб, когда узнает, что мы его за нос водили, не хотелось даже думать. Но это же во благо, да? Ему спокойнее думать, что я ничего не помню и не знаю, вот пусть и дальше остаётся в неведении. Когда-нибудь ведь проблемы закончатся ― тогда и придёт время для взаимных объяснений.
Схватки начались в ночь на четырнадцатое февраля ― в день влюблённых, как по заказу. Вадим спал. Ребёнку полагалось родиться в обычной больнице, потому что ему придётся жить по эту сторону реальности. Всё должно быть по закону и официально. У меня есть все необходимые документы ― фальшивые конечно, но кто их проверять будет? Разбудила лиса, чтобы он отвёз меня в роддом. Он так разволновался, словно не был отцом троих детей. Паниковал больше, чем я. Каждые пять минут спрашивал, как я себя чувствую. А я чувствовала себя превосходно, потому что вампирюга снабдил меня симпатичными розовыми пилюльками, которые чего-то там блокировали, делая даже сильную боль практически неощутимой. У всех ведь разный болевой порог, да? Кто-то на стену лезет, другие молча терпят. Врачам в больнице необязательно знать, чего я наелась, чтобы не орать в голос. Они даже похвалили меня за терпеливость и сдержанность.
А потом что-то пошло не так. Никто не сказал мне, что именно, но врачи вдруг встревожились и начали суетиться. А я только чувствовала, что уже вот-вот, но почему-то никак. Спросила, в чём дело, но получила в ответ только обещание, что всё будет хорошо. Запаниковала, когда одна из врачей велела коллегам перевезти меня в операционную. Да конечно! Так я и далась добровольно под нож! Всё же нормально!
Но всё было не совсем нормально. Точнее, совсем ненормально. После мрачного пророчества о том, что я истеку кровью, убив и себя, и ребёнка, пришлось дать согласие на операцию. Подписывала бумаги уже практически на ощупь, потому что едва цеплялась за краешек ускользающего сознания. Отключилась раньше, чем меня переложили на каталку, а когда очнулась, первым, что увидела, было заросшее многодневной щетиной лицо Глеба.
― Не волнуйся. Всё хорошо, ― ласково шепнул он, крепко держа меня за руку. Поцеловал мои пальцы и с улыбкой добавил: ― Спасибо за сына и за понимание. Теперь нас четверо.
Он показал мне в телефоне фото нашего сына и пообещал, что скоро мне его принесут. А потом включил видеозапись, на которой маленькая Настенька разглядывает мою фотографию и с улыбкой произносит волшебное слово «мама». У нас есть дом. Не тот, о котором я знаю, а другой ― большой и очень красивый. Он находится там, где нас никто не потревожит. Мы будем жить так, как захотим. И родителей моих с собой заберём, чтобы я о них не волновалась. И Бо. И Фила. И Мурзика.
― Глеб, ты правда меня любишь? ― спросила я, шмыгнув носом от переизбытка чувств.
― Люблю, ― подтвердил он.
― Тогда отпусти, пожалуйста, мою руку, пока не сломал мне все пальцы. Они мне ещё пригодятся.