Не скажу, что Гельич так уж вдохновляет пофилософствовать вместе с ним, но вопрос о «групповых идентичностях» и об отношении к ним и вправду важен. Важен в том числе и для тех, кому предстоит восстанавливать страну после нынешнего духовноскрепного "вот этого вот всего". С этим вопросом полезно разобраться (как и с «традиционными ценностями», про которые я недавно пытался написать - https://dzen.ru/a/Zz6BzDVyBDp6N5dg ).
Первое и самое, пожалуй, главное: групповые идентичности присущи человеку биологически: даже и пожелай мы от них избавиться, то это дело было бы заведомо обречённым. Вот произойди люди от кошек или от ежей – тогда, надо думать, они бы обходились без общностей и без чувства принадлежности к ним. Но коли нас угораздило произойти от обезьян, от общественных, стайных животных … «Тут уж просто моё почтение», - как говорила сваха в гоголевской «Женитьбе».
Известно, что в наскальной живописи доисторических времён люди всегда изображались в группах, одинокие изображения отсутствовали. Из этого можно заключить, что уж с чем-чем, а с групповыми идентичностями в верхнем палеолите был полный порядок – по крайней мере, среди сапиенсов, которые эту наскальную живопись создавали. Как обстояло дело у неандертальцев и прочих видов homo, сказать сложнее: как известно, неандертальцы больших групп-племён не создавали. Однако, если они смогли «изобрести» первую в мире религию с тотемными верованиями (к таким выводам приходят, анализируя их захоронения), то, стало быть, в каком-то виде и они не были чужды общностям.
Весь последующий ход истории был направлен … нет, не на отмену групповых идентичностей, но на их смягчение и «диверсификацию»: с трудом и постепенно отходил в прошлое строгий детерминизм каст, средневековых цехов и сельских деревень-общин, которым человек принадлежал безраздельно и с рождения. Пусть и медленно, но появлялись новые возможности самому выбирать для себя общность и идентичность (вступить в монашеский или рыцарский орден, перейти из одной религии в другую, сменить место жительства и т.п.).
В конце концов возникла и по сей день существует ситуация, когда каждый человек может одновременно принадлежать к разным группам-общностям, не идентифицируя себя ни с одной из них безраздельно и целиком. Например, для меня важна «групповая идентичность» людей моей профессии: услыхав, что новый знакомый работает учителем, посмотрю на этого человека внимательнее. На шею бросаться не стану, но уши навострю. Делает ли это школьных работников «моей общностью»: стану ли я общаться с недалёким и малосимпатичным человеком лишь потому, что он «тоже учитель»? Разумеется, нет. А ещё с юности для меня была важна такая общность как «турьё»: раз ты тоже любишь лазать с рюкзаком по горам и ночевать в тайге, то ты отчасти «свой». Но разве среди походников мало неприятных людей, от которых я при этом старался держаться подальше? Нет, немало. Просто я (как и всякий современный человек) принадлежу многим общностям, не принадлежа до конца ни одной.
Поэтому дугинские опасения насчёт «разрушения групповых идентичностей» нелепы (как и всё остальное, что этого гражданина так огорчает): «Ох, ах, проклятые либералы разрушают гендерную идентичность!» Общность «мы – мужики!» никуда особо не делась даже на Западе, но кроме того возникла и новая общность «мы – 3.14дорасы!». (Какая из них в современном «тамошнем» мире более сплочённая – большой вопрос…)
Ну и самое важное: что там должно быть с групповыми идентичностями при социализме и при коммунизме? Тут нагромождено особенно много лжи и нелепостей: одни уверены, что «коммунизм превратит людей в муравьёв», а другие, наоборот, боятся «разрушения скреп». В самом деле, что должно произойти с людьми, когда будут уничтожены уродливые и насильно навязанные общности-идентичности? Когда не будет ни каст, ни рабочих казарм, ни городских гетто, где сегрегированы от остальных и варятся в собственном соку люди «неправильных» этнических или расовых групп, ни армий (кому, с кем и – главное! – во имя чего воевать при коммунизме?), ни политических партий … Ясно, что коли коммунистическое будущее наступит, то там должны одинаково уродливыми выглядеть и закрытые спаянные общности со своей групповой моралью, и абсолютный «байроновский» индивидуализм. Хотелось бы надеяться, что коммунизм – это среди прочего ещё и время прекрасных новых групповых идентичностей! Когда каждый будет жить в небольшой общине-поселении среди тех, кого он сам для себя выбрал – и кто выбрал его самого в качестве соседа и друга. Поэтому у каждого будет это самое «малое «мы»» - круг лиц, которые ему не надоедает видеть каждый день. (А если надоест… Люди смогут свободно переходить из одного поселения в другое и искать «свой круг».) Т.к. при коммунизме интересы таких самоуправляющихся общин не могут находиться в конфликте друг с другом, то будет и «большое «мы»» - ощущение принадлежности к землянам. (Космополитизм при коммунизме – вещь естественная и необходимая.) И наконец совсем уж «мистическое» (в высоком смысле) чувство общности со всеми теми, кто на протяжении веков медленно приближал возможность подобной жизни. Отстаивал человеческое достоинство и боролся против угнетения любого рода. Я бы тут вспомнил уроки истории в советских школах: можно сколько угодно иронизировать над засильем «классового подхода» в советских учебниках, однако это самое чувство «исторического «мы»» они формировали: для нас в детстве «своим» хотя бы немножко был всякий, кто противостоял любым формам рабства (физического и интеллектуального) - и Спартак, и Гипатия, и Джордано Бруно, и Радищев, и Вера Засулич… Впоследствии все те, кто продолжил расти и думать, формировали свой личный пантеон «значимых людей прошлого». Свою «общину». Без этого «исторического «мы»» едва ли возможна развитая человеческая личность. А стало быть, в коммунистическом обществе (где не будет оскотинившихся и забитых работяг, огрубевших от монотонной и нудной работы) каждый его член будет принадлежать ещё и этой невидимой для окружающих «групповой идентичности»: будет ощущать на себе взгляды давно ушедших людей из прошлого.
Михаил Шатурин