Из воспоминаний Григория Николаевича Александрова
Кто были мои предки, доказывать не берусь. По собранным данным я мог убедиться только в том, что они принадлежали к низшему сословию и ни в одну из 6-ти дворянских книг не попали. Родился я в 1806 году, в бедном уездном городке Смоленской губернии, Ельне. Отца своего, умершего до 1812 года, вовсе не помню.
Первое, что из семейной жизни запомнил: это мать моя Матрена Анисимовна (дай ей Бог царство небесное!), я и брат мой, грудной младенец: вся наша семья.
Жили мы в своем доме. При доме был незатейливый сад, в котором было много фруктов, кои я раздавал с удовольствием подобным мне детям, приходившим к частоколу нашего сада. В саду ходила наша лошадь. Я к ней однажды подошел и схватил ее сзади за хвост (доказательство, что я еще был очень мал и глуп), а она ударила меня заднею ногою в голову и разбила череп головы.
Далее что было, не помню. Следы раненой головы до сих пор у меня имеются. После такой страшной раны судьба определила мне еще долго жить (здесь на момент воспоминаний автору исполнилось 74 года (ред.)).
Первое что после ушиба головы сильно отпечатлелось в моей памяти, это была у меня сильная натуральная оспа, которая, при заботливости и уходе за мной доброй моей матери, не оставила однако ж на мне заметных следов. Второе, это явившаяся пред нашествием французов большая комета.
При появлении ее вечером на горизонте, толпы жителей выходили смотреть на светлую звезду с хвостом. Все утверждали, что "это не к добру, а к большой войне, и что метла пометет Русскую землю и много народа погибнет". Так оно в 1812 году и случилось. Говорили и наговорили войну, войну страшную, народную, нашествие на Россию французов.
Впрочем, простой народ по национальностям не различал неприятелей: он всех врагов называл "французами", а предводителя их Наполеона Бонапарта "антихристом".
И старый, и малый, и даже женщины поднялись на страшного врага. Возникла та народная война, которая, как известно, заставила врагов устлать своими костьми поля России. Из внутренних провинций Смоленская губерния и особенно Смоленск приняли на себя первые удары наполеоновой армии.
В описываемое мною время, когда после погрома Смоленского, наши армии стали отступать к Дорогобужу, куда за ними погнался Наполеон, жители Дорогобужа, вероятно, также как и жители Смоленска и Москвы, медлили оставлять свои очаги и только тогда вдруг поднялись наутёк, когда зарево пылавших окрестных сель и деревень багровым цветом покрыло весь горизонта. Это была страшная ночь.
Мать моя, со мной и грудным братишкою моим Тимофеем, уложила в повозку, запряженную в одну лошадь, все, что успела захватить из своего имущества. Вязьму мы нашли уже почти совсем пустою, но еще целою, не выжженною. Из Вязьмы мы целым обозом, преимущественно женщин и детей, укрылись в каком-то лесу.
Но здесь недолго были. Напали мародеры и ограбили всех, забрав и лошадь нашу с повозкой. Мы далее укрылись в глубоком овраге, покрытом кустарником. Но нас и там нашли, по лаю бывших с нами собак и плачу детей. Тут уже все обобрали, что было у нас. Укрывавшиеся все разбрелись, кто куда вздумал.
Здесь следует заметить, что шайки мародёров нахлынули к нам из соседней Польши. Они-то более, где не было войск, и грабили. Русские, разный сброд, тоже не отставали в грабеже от мародёров-поляков. Жертвами же грабителей были по большей части беззащитные жители.
Мать моя, с нами двоими, как помню очень хорошо, в знойный день брела по дороге в тяжкой и безнадежной скорби. Помощи и защиты, казалось, ожидать было не откуда. Я плакал, потому что идти более не мог: ноги опухли и болели. Братишка у груди беспокоил изнуренную и отчаянную мать. Она двух детей нести не могла, да я уже был по 7-му году; ей меня невозможно было и поднимать.
Но видно, Промысел Божий внял слезам нашим. Догнал нас на дороге казак и, видя нас троих в таком жалком положении, дал матери одну очень смирную и, верно, плохую лошадь из тех, которых он вел. На этой лошади, впрочем, без упряжи, мы добрались до деревни или села Воробьева и там укрывались, пока французов не выгнали из России или, говоря незабвенными словами Александра Благословенного "пока ни единого врага не осталось в нашем отечестве".
Лошадь, которую дал казак, кормить мы не могли (не до неё было); мы отдали ее хозяину дома, где на время приютились. Из тогдашней жизни сохранились в памяти моей некоторые случаи.
Первое, я носил лапти. Они меня интересовали как вещь, мало мне знакомая. Но это было в первый и последний раз во всю мою жизнь. Носила ли лапти моя мать, не помню. Второе. Жители селения, где мы укрывались, народ был смышленый и смелый: постоянно сторожили неприятеля и особенно мародёров. Видно, селение было недалеко от театра войны.
В случае появления врагов в большем числе, все укрывались в лес и в поля, при малом же числе неприятелей смело на них нападали с косами, топорами и дрекольем, а после и с ружьями, отбитыми у врагов. И подобные сражения, в коих принимали участие и женщины, происходили нередко.
За это, к счастью, селение не подверглось мщению французов.
Третье. Однажды француз забрел в ту избу, где я днем спал (верно, после детской беготни или ночного укрывательства) и стал, махая на меня саблею, что-то бормотать не по-русски. В избе были только женщины. Мать моя за меня страшно перепугалась и знаками просила его не убивать меня. Слезы матери и вместе краткие слова его, обращенный к ней: "млеко, яйко", дали делу иной оборот.
Хозяйка, женщина здоровая, смелая, не раз бывшая в стычках с разными бродягами, смекнула и, открыв половицу в подпол указала французу, что там и молоко и яйца. Француз (верно, был голодный) вдруг туда бросился. Хозяйка, в то же время, схватив толкач или пест, чем толкут в ступе семена, ударила его сильно по голове. Он упал, и она его в подполе убила до смерти. Мужики, похвалив бабу за смелость, ночью сволокли труп убитого в поле и там зарыли.
Трофеями победы остались сабля и тонкого серого сукна плащ убитого.
Четвертое. Рябиновая ночь, со страшною теменью, с почти непрерывными молнией и сильным громом и дождем. В Смоленской губернии верят, что такие ночи бывают, когда рябина созревает, и даже в той местности есть поговорка, когда кто провел ночь в особенном страхе и испуге: "ну уж ночка была, пуще рябиновой". В других губерниях подобной поговорки я не слыхал.
Смоленск и те местности Смоленской губернии в отечественную войну, по которым сперва французы шли с торжеством победителей, а потом бежали, пострадали более, нежели другие местности России, кроме Москвы. Но Москву жгли сами русские. В Смоленске сжег неприятель около 2000 зданий. Осталось во всем городе не более 350 домов и других зданий. Общую потерю жителей считали до 7 миллионов рублей.
По изгнанию французов мы втроем прибыли в Вязьму. Была уже зимняя, холодная, пора. Город почти весь выгорел; оставалось лишь несколько домов, занятых больными и ранеными войнами. Нам не было приюта нигде, кроме небольшой бани, бывшей до войны в городе, а после оной стоявшей одиноко, как будто в поле.
Тут моя мать с нами поселилась на время. Но вскоре от горя и неудобств она и братишка мой заболели. Последний умер. Я его очень любил и до сих пор еще его жалею.
Мать долго томилась в горячечном бреду, поддерживая жизнь только тем, что я доставал в госпитале у раненых солдат. Наконец она поправилась. Из Вяземских впечатлений сохранилось в моей памяти особенно то, что по прибытии в Вязьму я видел множество человеческих трупов. Их сваливали на сани как дрова и, отвозя в большие ямы, зарывали там "на вечный покой".
Собаки, одичавшие без хозяев, терзали трупы мертвых и были даже весьма опасны для живых прохожих. Я даже сам чуть-чуть не сделался их жертвою. Отбил меня от них какой-то добрый человек. С тех пор я боюсь собак и никогда их у себя не держал. По случаю такой опасности от собак, их в городе стреляли. Это же повторялось после французов и в других городах. Кто и как хоронил умершего моего брата, не помню.
Когда же мать поправилась, мы прибыли в Ельню, остававшуюся в стороне о французов и пострадавшую только от движения через нее большого числа войск. В этом бедном городишке было также много больных и раненых солдат. Здесь мы нашли для себя временный приют, также много одичалых собак, которых в городе стреляли, и большие ямы с почерневшими покойниками, еще не зарытыми.
Ужас от сих покойников обуял меня невыразимо. Вскоре, однако ж, покойники были зарыты. В Ельне мы недолго жили и отправились в Дорогобуж. Было лето. Убитые и умершие, свои и чужие, там были похоронены. Город меньше Вязьмы пострадал, как мне помнится. Пустыри были, но только местами.
Здесь последствием минувшей войны были частые пожары от злоумышленников с целью грабежа. Мы жили на почтовом дворе и, как другие, ложась спать, все имущество в узлах клали под головы, чтобы, в случае пожара, хоть что-нибудь спасти. Начальство приняло, наконец должные меры: мошенники и поджигатели пойманы, и пожары прекратились.
В Дорогобуже началось мое ученье грамоте у какого-то священника очень строгого. От него меня отдали к дьячку, который был добрее. Программа учения была очень несложная. Азбука, печатанная церковными буквами, кириллица, Часослов и Псалтирь, цифры церковные, которые затвердив, помню еще до сих пор, и письмо.
Когда я научился несколько читать и писать, мать водила меня по канцеляриям, желая меня при своей жизни пристроить к месту. Но как я был еще мал и плохо писал, то меня нигде на службу не приняли. В то время канцелярские служители пополнялись детьми подьячих и семинаристами; а канцелярии военного ведомства воспитанниками военно-сиротских отделений и тоже семинаристами, за излишеством в духовном ведомстве поступавшими в военную службу.
Знать по своим привилегиям стояла высоко и от черной канцелярской работы убегала. В описываемое мною время канцелярские служители, чиновные и нечиновные, составляли особую касту, правда, деловую, но бывшую у всех в пренебрежении, носившую название: крапивное семя. Итак, благодаря Промыслу Божьему, я не попал туда.
Между тем, бедная моя мать, потеряв все в 1812 году, заболела чахоткой и переехала со мной на жительство опять в Ельню. Тут она вновь отдавала меня учиться грамоте к дьячку же и вместе хлопотала об определении меня куда-нибудь на службу. Но, не успев в последнем и мало радуясь в первом, наконец, в декабре 1816 г. умерла, оставив меня одного и без ничего для жизни.
Подобных сирот, после нашествия французов, в Смоленской губернии было очень много из всех сословий. Благодаря попечительному о таких сиротах правительству, ими переполнено было Смоленское военно-сиротское отделение, самое большое по числу воспитанников в России.
Туда, к счастью моему, и меня отвезли после похорон достойной моей матери, достойной я сказал, потому что она, быв строга с рассудком, всегда учила меня тому, что было честно и полезно для меня и что вообще выражало доброту души и благородство.
От неё, в краткую для меня ее жизнь, я получил хорошие семена, коими существую до сих пор. Была ли она сама грамотна, не знаю. Памяти от неё у меня никакой не осталось. Между чужими она умерла сорока лет, чужие люди хоронили ее. Мир праху ее, царство ей небесное!
В Смоленское военно-сиротское отделение зачислен я по 12 году от рождения, в январе 1817 года. Туда я был отправлен без всякой помощи, кроме того, что мне дал один добрый гражданин, около 5 руб. асс. Имя этого доброго и достойного во всех отношениях человека сохранится в памяти моей навсегда.
Звали его Парфен Федорович Ярцев, купец 1-й, кажется, гильдии. Он в Ельне был, по богатству и по личным достоинствам, первым гражданином. В дни праздников бедняки города заходили к нему, он всех их оделял куском пирога и по 5 коп. деньгами. По незначительности города бедные все были у него на виду; посторонние, неблагонамеренные люди в нем укрываться не могли. Я с матерью часто гостил у Парфёна Фёдоровича по нескольку дней, и мне тогда была лафа: сладостей в лавке было довольно, и мне пользоваться ими не воспрещали.
Им на рынке, против его дома, построена часовня в пользу церкви. В частной жизни он был самый трезвый и честный; бедных вообще не забывал и городских и деревенских. Имея все достоинства нравственные, он, к его несчастью, имел большой физический недостаток: косолапость ног. При ходьбе он ступал одною ногою через другую. При этом недостатке он влюбился в молоденькую и хорошенькую купеческую дочь, помню, Анну Ивановну.
После больших хлопот и нежелания ее выйти за него, он на ней, наконец, женился. Сперва они жили хорошо и вполне согласно, любя, по-видимому, друг друга. Она забеременела и, к несчастью, родила сына, с такими же точно ногами, какие были у отца. Отец конечно наследнику был рад; мать же, всплеснув руками, предалась горю и отчаянью, что такие же от них будут и все дети.
Дитя, для которого была взята хорошая кормилица, чтоб мать менее его видела и менее сокрушалась об его уродстве, жило недолго. Мать была рада смерти сына. Отец напротив очень горевал. Началась между супругами разладица. Жена стала пить и мотать. В отсутствие мужа, она брала его лошадей, коляску, брала деньги, товары и отправлялась на родину, в город Мещовск; там кутила пока было на что и возвращалась домой в безобразном виде. Из самой милой особы обратилась она в совершенно потерянную женщину.
Мне мальчишке жаль было на нее смотреть, особенно когда она меня просила достать ей водки и нюхательного табаку, тютюна самого простого. В доме, кроме неё, никто водки не пил и табаку не нюхал.
Между тем эта несчастная женщина одарена была от природы залогами полного счастья, так как она, при всей ее слабости, была добра. Но как бы то ни было, эта семейная драма кончилась тем, что муж разорился и из купцов почетных попал сначала в мещане, потом, по смерти жены, постригся в монахи и, будучи там казначеем, писал мне письмо с присылкой двух образов в благословение и напоследок успокоился "идеже несть ни болезнь, ни печаль, ни воздыхание".
О военно-сиротских отделениях времени Александра Благословенного пишут и говорят ужасы; но я, пробыв в Смоленском отделении 6 лет, могу заверить, что "страшен чёрт, но не так, как его малюют".
Помещение сначала было скверное. Деревянные казармы с нарами по всей стене. Спали и сидели на них дети по возрастам и классам все подряд и тесно друг к другу. Пища порядочная. Строгости особенной и истязаний не было, кроме розог, стульев с цепями, которые за побеги и другие более важные поступки надевались на шею и замыкались на замок, и колодок. Розги чаще были в употреблении, стулья и колодки реже.
Вскоре смотрителем отделения сделан был подполковник Карпов. При нем, сколько помню, порядок изменился к лучшему. Из нашей казармы переместили за город до 500 человек, преимущественно сирот, в Свирские казармы. Более 1000 человек, не-сирот, училось в доме на Блонье, в центре города, а жило с родными и знакомыми на вольных квартирах.
Тут были более или менее дети со средствами; в казарме - голытьба. На квартирах дети имели свою пищу, получая провиант. В казармах казённую одежду все имели форменную: на голове треугольный острый или перегнутый колпак, летом куртку, а зимой полушубок, на ногах полусапожки спереди с языками и разрезами. На шитье белья, смазку сапог, иголки, нитки и проч. отпускались амуничные деньги по 3 р. (ныне 75 к.) в год на человека.
Это казна отпускала всем равно и дворянам, и простым детям.
В Свирских казармах, каменных, устроены были кровати, окрашенные зеленой краской, табуреты для каждого ученика, между двух кроватей по столу с ящиками, тюфяки соломенные, подушки перьевые, одеяла с пододеяльниками. Простыни, полотенца всегда чистые. Пища довольно порядочная для прихотливого. Матушка же Россия в те времена казною была небогата: войны с французами, турками и шведами опорожнили государственное казначейство. Следовательно, по средствам, для бесприютных сирот и солдатских детей устроено было помещение недурно.