- Пока мы не обсуждаем то, что случилось тогда, он не тронет нас. – Голос женщины задрожал, словно натянутая струна.
- Но мама, как же можно быть такой глупой? Такой... Наивной. Даже мне в мои четырнадцать известно, что мы вовсе не в безопасности. И никогда в ней не были. – Сорвалась на визг Алина, тут же нарушив данное матери слово.
- Умоляю, тише, - она прикрыла лицо руками, собираясь с мыслями. Вздохнула так же тяжело, как вздыхала и Алина, когда на неё накатывали волны страха. Посмотрела на истлевшую сигарету и закинула её в стоящий на столе стакан с недопитым на донышке коричневым напитком. Затем встала и выглянула за дверь. Простояла так ни меньше минуты, прислушиваясь к шорохам пустого помещения, наглядно продемонстрировав насколько сильно она боится издавать звуки. Насколько сильно боится быть застуканной. Тишина и пустота казалось успокоили её на какое-то время, и она вернулась к дочке. Не попыталась прикоснуться к ней, но потянулась за книгой, что дочь до сих пор сжимала в руке. Книгой, в которой не хватало 98, 99, и 100 страницы.
- Я больше не намерена бояться, мама. Ты сделала свой выбор, а я свой. Так что отпусти книгу. Я положу её на место, когда захочу того сама.
Мать чуть отстранилась от неё, явно раздосадованная поведением дочери. Но повела себя как человек, привыкший беспрекословно выполнять приказы.
- Расскажи мне о нём, - потребовала Алина, - Расскажи мне всю правду.
- Ты не знаешь, что он сделает с тобой, если узнает, что ты всё вспомнила.
- Неужели?
- Еще не поздно остановиться. Ты ещё пока не помнишь целые фрагменты, так ведь? Потому ты и пришла ко мне - чтобы я дополнила картинку.
- Так это не в первый раз? Я забываю не в первый раз?
- Нет. Когда ты забыла в первый раз, это продлилось совсем недолго. Месяц или около того. Тогда ты была совсем малышкой, и я не знаю, как ты смогла это сделать, но забывание произошло спонтанно и независимо от тебя. Я почти уверена в этом, хоть мы никогда и не обсуждали твои провалы прежде. Тогда я еле уберегла тебя. Ты была еле жива, и я тоже.
Во второй раз твоё забвение длилось где-то около года с небольшим.
После третьего раза прошло больше четырех лет. Ты умудрилась развить в себе эту способность или возможно она сама развилась в тебе… Со временем. Вероятно, если он заставит тебя забыть еще раз, ты уже не сможешь вспомнить вообще ничего.
Алина наконец закрыла книгу, вызвав на лице матери скудную улыбку одобрения и засунула книжку на положенное ей место.
- Что значит, заставит забыть?
- Я не знаю, как ты это делаешь, но я всегда знала, что ты особенная и он это тоже знал. Первый раз, как я уже говорила, ты сделала это случайно. Не знаю как, но ты всё забыла, словно пыталась таким образом отгородиться от реальности. Во второй раз он уже знал об этой твоей способности и принудил тебя это сделать.
Что ты помнишь? Расскажи мне, а я дополню остальное. Если это правда, настолько важно для тебя, что ты готова поставить на кон наши жизни. – Впервые женщина покосилась на часы висящие над дверью. На бег тяжёлой секундной стрелки, что отсчитывала отмеренные на разговор секунды. Сколько их осталось? Есть ли у них вообще время на обсуждения? Алина тоже посмотрела на них. – Не думаю, что у нас много времени. Так что поторопись.
«Так, ладно. Постарайся. Систематизируй все, что ты видела. Всё что ты спрятала от самой себя и начни с момента, когда прыгнул тот незнакомец. Что ты…»
- Я помню холодные каменные стены. – Внезапно поняла она, буквально ощутив на коже сырость помещения. - Мерцающий свет жёлтой тусклой лампочки. Старую деревянную мебель, раскиданную вдоль стен подвала и металлические клетки. Я помню тебя, прикованной к какой-то трубе наручниками с задранными вверх руками. Твоё лицо заплыло от синяков и перемазано слюной и соплями. Ты обнажена до самого пояса. На тебе лишь рваная юбка, вздёрнутая до самой задницы. Повсюду кровь и крысы. Твоя кровь сочится из тонких порезов по всему телу и крысы те, то и дело норовят откусить от тебя кусок. Пытаются забраться на тебя, но отец не позволяет им. Он ходит из стороны в сторону в своем черном дорогущем костюме, поглядывая то на тебя, то на меня и отпинывает своими черными ботинками крыс от твоего полуживого тела. Пинает сильно, не заботясь о том, что попадёт не только по крысам, но и по тебе.
Он говорит громко, чётко, будто проповедник и голос его грохочет, отражаясь от подвальных стен. Вот только он не Библию читает. Он читает книги об убийцах и маньяках, о насилии над женщинами и то и дело, прерывая чтение, обращается ко мне: "Ты должна забыть, паскудная ты девка. Должна забыть или дрянь породившая тебя и дальше будет страдать".
Мне кажется, я знаю, что я должна забыть, но как это сделать не понимаю. Я до смерти напугана. Вцепившись руками в прутья одной из клеток, я дрожу всем телом и смотрю только на тебя. На тебя и на дубинку что он держит в правой руке.
Я помню твои крики. Как ты умоляла его не причинять мне боли. Помню, как он подбежал к клетке стоящей рядом с моей, и начал что есть сил колошматить по ней деревянной дубинкой так, словно внутри неё кто-то сидел. Но она была пуста. А может, я просто забыла, что видела в ней кого-то. Не знаю.
Помню, как страшно мне было за нас обеих. А потом всё словно залило ярким ослепляющим светом.
«Такой свет я видела уже однажды, когда кинула череп младенца в яму, что появилась после прыжка чужака».
Я больше не могла видеть тебя. Не могла видеть его. Я не знала, что с тобой, и…
- И ты забыла. Сделала так, как он просил. То, что он делал в том подвале с тобой и со мной… Так он наказывал нас. Мы обе знали то, чего знать не следовало. Он не мог поступить иначе. Это его натура. Его природа. Он не может противится ей. Что-то случилось с ним очень давно. Что-то настолько серьёзное, что превратило его душу в чёрный бездонный колодец.
И вот ещё что. Не знаю, помнишь ли ты об этом, но читать ты начала в четыре года. В четыре. Это же просто уму непостижимо. «Дети на такое не способны», - говорили мне окружающие. Но ты могла и читала, несмотря на то, что кому-то там это казалось невозможным. Ты читала книжки о природе. Поглощала их, не за часы конечно, но за день два, ты справлялась с очередным толмутом о происхождении млекопитающих или какой-нибудь другой занудной книгой о всевозможных разновидностях орхидей. Часами потом рассказывала о том, что прочла. Просто без умолку болтала. И я слушала.
Отца же твоего абсолютно не вдохновляло твоё увлечение. Он и тогда предпочитал запереться в кабинете или уйти на прогулку в ночь. Но так длилось недолго. Когда произошло твоё первое забвение, ты забыла всё, но, похоже, всё равно чувствовала кто он. Интуиция это была или что-то остаточное от воспоминаний, я не знаю. Но точно могу сказать, что первую книгу об убийствах ты прочла сама.
Те книги, что стоят на полках в библиотеке, все те книги появились там потому, что ты пожелала этого. Я всё же думаю, ты его чувствовала. Ты хотела изучить его. Возможно, пыталась познать его мотивы. Думаю, ты хотела излечить его раны, но он не видел того, что вижу я.
Алина помнила тот день, когда стащила книжку с полки в кабинете и забралась под стол, пытаясь различить, понять, что же видит в ней такого отец. Почему не выпускает из рук и перечитывает одни и те же отмеченные закладками страницы. Что он видит в них такого, чего не может увидеть она?
- Понравилась книга? – Она не ожидала тогда, что он появится так скоро и уж тем более не ожидала увидеть искрящуюся улыбку на лице человека, который не умел улыбаться в её присутствии. - Так что, понравилась?
- Хочу читать об этом больше, – без раздумий ответила малышка и улыбнулась ему в ответ.
- Хочешь, значит будешь, - заключил отец. Вытащил малышку из под стола и отнёс в библиотеку, в которой тогда и книг то ещё не было. Книгу не забрал. Чёрную книгу с золотой окаёмкой. Сказал, что это его подарок ей. А через несколько дней девочка заметила, что в тексте не хватает нескольких страниц.
- Он решил тогда, что ты продолжишь его дело. – Вяло продолжила мать. - Твой отец увидел в тебе скверну, что пожирала и его. Но ты забыла, а потом забыла ещё раз и возненавидела все эти книги. Наверное, потому, что они так и не открыли тебе своих секретов. Ты не нашла там ответов на вопросы: «Почему он это делал»? и «Как ему помочь»? Ты не понимала тогда, что ему нельзя помочь. Но, похоже, поняла наконец-то сейчас.
Спустя время, заметив твоё равнодушие к тем текстам, которыми он зачитывался, отец возненавидел тебя – дитя, не оправдавшее его надежд. А после возненавидел ещё больше, когда ты принялась прятаться от него. Его бесит всё то, что он контролировать не может. Понимаешь?
Тысячи томов о всевозможных зверствах, что когда-либо вообразил безумный мозг человека. Возможно, это самая большая библиотека посвящённая одной лишь теме - насилию над людьми. И ты прочла их все, но такой как он всё равно не стала. – Угрюмо заметила мать и переставила стакан с окурками в другое место.
Алина не знала, что сказать. Сейчас, ей как никогда хотелось увидеть своих друзей. Почувствовать на себе их взгляды. Ощутить их поддержку. Но никого из них не было рядом.
- Думаю, ты каким-то образом могла заглядывать ему в душу. Могла видеть всё то, что он творил и пыталась предотвратить это, но, разве способен маленький ребёнок противостоять монстру? Ты не могла… И я тоже.
Кода видение пришло к тебе в первый раз, ты так рыдала, что я час не могла успокоить тебя. Думала уже везти тебя в больницу, когда с работы пришёл твой отец. Вроде бы очевидно, что увидев нечто подобное, ты должна была испугаться или замкнутся. Ты должна была бежать от него куда глаза глядят или хотя бы закричать, когда он приблизился к тебе, но ты ничего такого не сделала. Вместо этого ты кинулась к нему, всё ещё рыдая, и поведала ему всё то, что привиделось тебе. Ты рассказывала ему о…
- Я рассказала ему о светловолосой девушке с разрезанным ртом, которую увидела лежащей в мусорном баке. На ней было розовое обтягивающее платье в горошек. Одна рука сломана и вся синяя какая-то вспухшая, словно перезревший баклажан. Хотя мне не кажется, что баклажаны перезревают вот так, но тогда мне на ум пришло лишь такое сравнение. Так вот, та рука, похожая на перезревший лопнувший баклажан, лежит на смятой банке из-под кока-колы, и я вижу, как пальцы на ней сжимаются и разжимаются. Вяло, будто она кому-то машет на прощанье, говоря «Пока».
Другой рукой она перебирает мусор. Всевозможные обёртки от шоколадок. Смердящие, скользкие, почти сгнившие картофельные очистки, заплесневевшие апельсиновые корки, использованные прокладки, пропитанные мочой памперсы, горбушки чёрствого хлеба. Я вижу там так много всего, что если бы продолжила перечислять и часа бы не хватило.
Продолжение здесь