Подарок

1.

Дежурство в день рождения было для Павла нормальным и даже привычным. Можно, конечно, поменяться сменами и остаться дома, но что бы он делал – спал, как обычно, пялился в телевизор и не понимал, что вообще происходит в мире, в стране, за стенами его квартиры и больницы?

А так – утром коллеги традиционно поздравили банкой растворимого кофе и шоколадкой, операционная сестра Оксана подарила очередную прикольную бандану с мышками, Турбин из 7 палаты с открытым переломом голени узнал от кого-то и во время обхода вытащил из-под подушки бутылку рома. В общем – какой-никакой праздник.

И вечером, стопудово, приедет Саня – друг детства, шумный, большой и очень добрый. Саня врывается в его жизнь ежегодно и неотвратимо, как порывистый ветер, как гроза в летний день, которые пугают и опьяняют одновременно, подчиняют своему ритму, наполняют тебя чем-то новым, а потом стихают так же внезапно.

Саня пугал искренностью, полнотой жизни, какой-то женской, материнской почти, заботой и совершенно мужицкой прямотой. Для него не существовало личных границ: он обнимал так, что хрустели кости, говорил всё, что думает, озвучивал то, о чём Павел запрещал себе размышлять.

Друг успевал всё и преуспел во всём: его ценили на работе, был женат, воспитывал двух сыновей, ходил с женой на балет, концерты, в кино, сплавлялся с сыновьями на байдарке и покорял горы, возил семью в Тайланд, Турцию, Египет, охотился, рыбачил, встречался с одноклассниками …

У Павла была только работа: обходы, операции, дежурства... Санино вторжение нарушало привычное течение жизни, поворачивало его вспять, сносило плотины, опрокидывало корабли, а потом друг исчезал, и становилось тихо и пусто. Весь год до новой встречи, до нового дня рождения, Павел наполнял эту пустоту работой. И в какой-то момент начинало казаться, что в его жизни тоже есть смысл – он врачует людей, как говорит медсестра Оксана: «Исправляет «косяки» ангелов-хранителей».

Подарки друга – особая тема. Саня всегда находил какие-то необычные, но совершенно бесполезные вещи: кусок оленьего рога, кожаный офицерский планшет, кружку с красоткой в бикини, которое исчезало при нагревании, обнажая нарисованную грудь.

­В прошлом году подарил солдатскую каску и заверил, что она лучше хирургической шапочки: «Стерилизовать не надо – спиртом протёр – и вперёд!»

Саня не пропустил ни одного дня рождения за более чем 20 лет, а Павел каждый год давал себе обещание позвонить хотя бы, и каждый год забывал.

Сложно сказать, на чём держалась их многолетняя странная дружба – на Санином умении прощать или на его – ценить. Павел, действительно, ценил и очень дорожил этими ежегодными встречами. И, потребуйся другу помощь, он, не задумываясь, бросил бы всё, рванул. Но помощь не требовалась, а, может, он просто не знал, что требуется. Это внезапное открытие поразило: «А вдруг Сане, действительно, бывает нужна помощь, а он даже не знает, спасает здесь чужих, незнакомых людей». Захотелось прямо сейчас позвонить и спросить: «У тебя всё в порядке? Дети здоровы? Аня?»

Но друг опять опередил – в ординаторской затрещал телефон, медсестра из приёмного покоя загадочным голосом сообщила, что Павла Петровича ожидают внизу, и он, едва сдерживаясь, чтобы не перепрыгивать через ступеньки, устремился навстречу Сане.

Внизу ожидало разочарование, вернее, Чагина Валентина Ильинична, 1962 года рождения, БОМЖ.

Впервые Чагина попала в больницу четыре года назад с переломом стопы. Павел наложил гипс и оставил её в отделении – а куда было выписывать?

Привычные ко всему санитарки отмыли женщину, подобрали какие-то чистые вещи, одели. Больные отнеслись по-человечески, делились передачами, подкармливали. Чагиной понравилось, и два раза в год она стала находить повод, чтобы вновь оказаться в больнице. Если повод не обнаруживался, бездомная создавала его сама: обжигалась, резалась и заносила в рану грязь, бросалась под машину. Всё это она честно, как на духу, рассказывала Павлу при осмотре:

­– Я полгода не мылась, думаю: «Надо в больничку!» А этот гад ротфелера своего отпускает без намордника.

– Ротвейлера, наверное, – поправил Павел.

– Один хрен. Я думала, ну цапнет раз, мне и хватит, а он вцепился, еле оттащили.

– А если бы не оттащили?

– Ну и чё – я полгода не мылась, а так, думаю, живую или мертвую, помоете всё равно. У вас же мертвяков тоже моют?

Павлу не хотелось разговаривать с Чагиной. Он, вроде бы, понимал и оправдывал её обычные человеческие потребности: желание помыться, нормально поесть, поспать на кровати, но, как можно ради этого рисковать жизнью? Ведь, если жизнь не имеет ценности, зачем мыться?

К тому же он знал, что в районе полгода назад открыли ночлежку. Но бездомные не выстраивались в очередь туда, спали на теплотрассах, в колодцах.

– Мы же договаривались, – напомнил Павел, – вы можете просто прийти, не надо себя для этого калечить.

– Да как я просто? Чё люди скажут? «Мы, – скажут, – болеем, а эта – просто». Я по-честному: заболела – пришла. Чё там – сильно? Дней на пять оставите?

– Сильно, сейчас промоем и наложим швы. Оставим на две недели, нужно вакцину от бешенства ввести и антибиотики проколоть, рана грязная.

Настроение испортилось, вернувшись в ординаторскую, Павел сделал кофе, присел на диван, и вдруг вспомнил о Сане. Начало десятого, а его нет. Может, действительно, что-то случилось? Достал телефон и впервые за несколько лет позвонил первым.

Саня ответил взволнованным голосом: «Пашка, я перезвоню позже. С днюхой тебя! Дежуришь, как обычно?» – и, не дожидаясь ответа, отключился.

Павел не успел спросить всё ли у друга нормально, но перезванивать не стал, допил кофе и уснул.

В начале пятого привезли девушку с закрытой травмой грудной клетки. Часов в восемь – мужчину с вывихом плеча. А потом начался новый день: обход, операции, назначения… Саня не перезвонил.

Уже в машине, возвращаясь домой, Павел снова набрал номер друга и услышал:

«Алло, Пашка, ты прости, у меня тут дурдом! Анька дочку вчера родила: 3600, 52 сантиметра. Представляешь, я к тебе собирался, а у неё воды отошли. Говорю: «Подожди, дай к Паше съездить, поздравить!» – а она кричит – схватки. В общем, вот – родили. Полинкой решили назвать! Прикинь, в один день с тобой!»

От знакомых Саниных интонаций и от важности события Павел растрогался:

– Поздравляю! Дочка – это здорово! – он почувствовал вдруг сожаление, что такие вот радостные, торжественные моменты проживаются ими врозь, – Слушай, Сань, если тебе, Ане, детям помощь нужна, ты звони, ладно! И просто знай, что я есть. Я – друг, конечно, не лучший в мире, и про твой день рождения забываю всегда, но я ценю…»

– Ты чего там, пьяный что ли? – перебил Саня, – давай без соплей. Я знаю, что ценишь. Я бы иначе не стал… – его голос дрогнул, – да ну тебя к чёрту. Некогда мне – пацанам надо ужин готовить.

И вдруг, неожиданно для себя, Павел сказал: – Подожди, я сейчас за пиццей заеду – и к вам. Я быстро!

II.

Увидев пиццу, мальчишки отказались от приготовленного отцом супа и сразу прониклись доверием к Павлу. Наперебой рассказывали ему свои новости, хвалились машинками, ружьями, самолётами, расспрашивали о работе. Из привычной для него больничной атмосферы с её неспешностью, стерильностью и металлическими звуками он будто попал вовнутрь яркого фейерверка, где всё взрывалось, искрилось и радовало.

Когда Ростик и Илька уснули, Саня разлил по рюмкам подаренный Турбиным из 7 палаты ром. Выпили за общий Павла и Полины день рождения, за Аню, за здоровье многодетного отца.

– Слушай, – сказал Саня, – а, может станешь крёстным Полинке?

– Я – крёстным? Смеёшься? – автоматически ответил Павел, но почувствовал вдруг, что ему очень хочется стать для этой новорожденной девочки кем-то близким, родным. Заботиться о ней, видеть, как растёт, хотелось играть с её братьями, покупать им мороженое, водить в зоопарк, хотелось разделить с другом ту часть жизни, которая ему, Павлу, была совсем незнакома, но он боялся, что встанет утром и привычный порядок действий и ритуалов захватит его, пленит, и опять затянет на годы.

– А что? День рождения крестницы уж точно не забудешь.

– Это да! – Павел засмеялся, – Знаешь, а давай! Я попробую!

– Серьёзно? – оживился Саня, – Попробуй, конечно! У тебя же вон с пацанами как здорово получается. Ты им понравился. Тебе вообще своих уже пора заводить, женится. Есть у вас там в больнице симпатичные медсёстры? Эта хотя бы, как её, которая тебе шапочки каждый год дарит?

– Оксана.

– Оксана – хорошее имя, редкое. Симпатичная она?

– Не знаю, – соврал зачем-то Паша, – она же на операциях в маске ассистирует.

– Тогда страшненькая, наверное – Саня сделался серьёзным, наполнил рюмки и осторожно, будто боялся ранить, впервые за эти послешкольные годы спросил: – Ты про Ленку что-нибудь слышал? Где она?

– Нет, – честно ответил Павел, – не знаю.

– Мы тут собирались недавно: Валька, Русик, Андрюха Морзоев, Кадышев, Лариса, Зинка.

Валька дачу купил, пригласил всех, кому дозвонился. Шашлыков пожарили, посидели, про наших, кто что знает, рассказали. А про Ленку никто не слышал – странно это как-то, не могла же она бесследно исчезнуть: была-была рядом, и вдруг – бац! – Саня поднялся с дивана, зачем-то подошёл к шкафу, – Ты, прости, конечно, но, мне кажется, это из-за тебя. Не знаю, что там между вами произошло в одиннадцатом классе, её тогда как будто подменили. И я же видел, что тебе не всё равно, и сейчас вижу. Ведь то, что ты ни с кем… Прости–прости! Это не моё дело.

Павел улыбнулся: – Ты, когда выпьешь, такой деликатный становишься.

– Ага, – согласился друг, – а трезвый пру напролом.

Они с минуту молча смотрели друг на друга, а потом Павел взял и вывернул наизнанку душу, вывалил всё, что уже несколько лет болело и тревожило.

– В младших классах она была обычной, такой же, как все.

– В младших все девчонки – свои пацаны, – согласился Саня, возвращаясь на диван.

– Потом она уехала в третьем, кажется, а когда вернулась, я увидел её первого сентября на линейке и пропал.

– Да уж, мы видели, как ты на неё пялился. Учёбу совсем забросил.

– Я думал, она не видит меня. А в ноябре…

Той осенью у десятого Б появилась традиция – после уроков ходить в летнее кафе на набережной. Кафе уже закрылось, но мебель почему-то не убрали. По пути из школы ребята покупали в киоске горячий сладкий чай, усаживались за столиками и болтали обо всём подряд, дурачились, пока не начинало смеркаться. И хотя в ноябре темнело рано, да и подмораживать стало, девятиклассники шумной воробьиной стаей летели на набережную пощебетать.

Отличник Андрей Морзоев умудрялся под весь этот гвалт сделать домашку и дать списать её двоечнику Витьке Кадышеву. Спортсмен Валька Смелов, скинув куртку, подтягивался на балке деревянного навеса, демонстрируя одноклассникам бицепсы и трицепсы, девчонки обсуждали рецепты тортов, словно все вдруг решили стать кондитерами, а Павка неотрывно смотрел на Лену: светло-русые волосы, выбившиеся из-под оранжевой вязаной шапки, длинная тонкая шея и огромные на пол-лица серые глаза. Иногда их взгляды встречались, и Лена тотчас отворачивалась, смотрела куда-то вдаль. Так было и в тот раз – едва взглянула на Павку и стала высматривать что-то на тонкой ледяной глади реки. Вдруг ахнула, закрыла ладошками рот, глаза стали ещё больше.

Метрах в пяти от берега в воде барахталась большая чёрная собака, пытаясь взобраться на ледяную кромку. Тонкий, как стекло, лёд крошился под её весом, и бедолага снова срывалась в воду.

– Как она там оказалась? – спросил Морзоев, и все стали строить предположения, а Павка, не думая о последствиях, перемахнул через парапет и ринулся выручать. Лёд ломался под подошвой ботинок и острыми иглами колол ноги. Псина оказалась тяжёлой. Мокрой чёрной тряпкой, с которой непрерывным потоком стекала вода, она повисла на руках у Паши.

Саня встретил его на берегу и потребовал: «Лапти снимай! Быром! На, вот, кроссовки сухие! И давай к нам домой греться!» Он бросил Павлу под ноги свою сменку и попытался перехватить собаку, но та толи свалилась, толи прыгнула на песок, отряхнулась, обдав их брызгами, и побежала вдоль берега, как ни в чём не бывало.

Паша нагнулся, чтобы снять ботинки, зубы стучали от холода, и пальцы не слушались. И тут к нему подбежала Лена Пашнина, присела рядом и начала развязывать шнурки, а по щекам её катились слёзы.

– Ты чего? Она же живая! – попробовал успокоить Паша.

«Дурак! – ответила Ленка, – А если бы ты утонул? Я чуть не умерла от страха».

– Да, какое утонул, – вмешался Саня, – там глубины по пояс. Главное, чтобы теперь от воспаления легких не умер.

Подбежавшие одноклассники уже топтались вокруг, предлагая свои носки, шарфы, куртки. А Пашка стоял с мокрыми ногами на холодном песке и улыбался, действительно, как дурак: «Умерла бы от страха? За меня?»

Вот тогда их и накрыло с головой. Всё вокруг потеряло значение: школа, дом, родители, друзья. Они смотрели только друг на друга, целовались при каждом удобном случае, пропускали уроки, гуляли и расставались лишь на ночь.

Год закончили плохо: Павке едва натянули «трояки» по физике и математике, Лена трижды переписывала годовую проверочную по русскому. Учителя и директор умоляли образумиться, угрожали отчислением, вызывали родителей. Только какое там «образумиться», они ежеминутно открывали для себя новый неведомый раньше мир, в котором каждый взгляд, каждое прикосновение дарило столько удовольствия и блаженства, и таких открытий у них впереди – не счесть.

Летние каникулы пролетели, как одно мгновение, последний школьный год начался с повторения пройденного материала. И выяснилось, что повторять Паше и Ленке нечего. Вернувшись в октябре с родительского собрания обычно молчаливый отец разразился вдруг тирадой:

– Думаешь, ты первый влюблённый на земле? Вынужден огорчить – не первый и не единственный. Но любовь требует от человека, и особенно от мужчины, большой ответственности. Легко, знаешь ли, любить, когда дома тебя ждёт обед и ужин, постиранная и поглаженная мамой рубашка…А теперь представь на секунду, что тебе самому нужно обеспечить и прокормить себя, Лену, ребёнка вашего. Да-да, когда двое взрослых людей занимаются сексом, у них обычно появляются дети – это нормально. Но двое взрослых людей, как правило, имеют профессию. А что имеешь ты? Куда ты пойдёшь без образования? В грузчики? В дворники? И на сколько тебя хватит?

Отец говорил негромко, но убедительно: – Твоя любовь никуда от тебя не уйдёт, если это любовь. А вот профессию, образование лучше получать вовремя, пока молод. И только потом, когда будешь крепко стоять на ногах, можешь брать на себя ответственность за кого-то другого, понимаешь?

После того разговора Павка не спал всю ночь, представлял будущую жизнь, строил варианты и, наконец, решил, что нужно остановиться. Именно так он для себя определил – остановиться – стать снова обычными школьниками. Потому что любить и учиться одновременно он не мог.

– Мне крышу сносит, когда ты рядом, – признался он на утро, – Надо что-то делать!

– Что? – спросила она.

– Я не знаю. Перестать встречаться.

– Мы учимся в одном классе, – Лена почему-то прокричала это, – как мы перестанем встречаться?!

– Я не знаю, – он тоже закричал, – но надо остановиться! Прекратить всё это и начать учиться! На время прекратить. У нас же экзамены на носу, поступление!

Они стояли посреди утренней улицы и кричали, словно их разделяли километры:

– Экзамены? Поступление? Для тебя это важнее?

– Не важнее! Я люблю тебя! Но надо как-то жить!

– А мы, по-твоему, не живём?

– Просто сделаем паузу, – устало предложил Паша, – на время законсервируем чувства и включим мозг, понимаешь?

Лена не поняла – рванулась, словно её ударили, закрыла руками лицо, убежала.

А он остался. Стоял и думал: «Законсервируем чувства, включим мозг – ну-ну, попробуй!»

Неделю Лена не ходила в школу. После уроков он шёл к её подъезду, сидел на скамейке до позднего вечера, а потом отправлялся домой. Его ломало, как наркомана, хотелось обнять её, почувствовать вкус её губ, заглянуть в серые, такие знакомые глаза, услышать голос…

Паша возвращался домой обессиленный, опустошённый. Родители относились к нему, как к больному, с пониманием, заботой. В выходные отец предложил помочь с физикой и математикой. Два дня решали задачи, чертили графики, изучали законы геометрической оптики. А в понедельник он пришёл в школу и увидел там совсем другую – чужую, незнакомую Лену. Её, как будто заколдовали, как Кая из «Снежной королевы». Она смотрела сквозь Пашу, разговаривала с одноклассниками, улыбалась даже, но как-то холодно. Зато на уроках отвечала отлично.

И он тоже с головой, как недавно в любовь, погрузился в учёбу. Правда, взгляд его, по-прежнему, как магнитом, притягивало к Ленке, и, стоило увидеть её, мозг превращался в расплавленное олово, всё вокруг переставало существовать, и хотелось заплакать, как в детстве от боли или обиды, но он терпел.

На выпускном Лена была самой красивой в белом облачном, воздушном каком-то платье с рассыпавшимися по плечам локонами. Она танцевала со всеми мальчиками, кроме него. И стоило Павке сделать шаг в её сторону, срывалась с места, хватала под руку кого-нибудь из девочек или устремлялась к ребятам, первой приглашала на танец.

Он так и не смог поговорить с ней не на выпускном, ни потом.

Нужно было определяться с профессией. И Паша осознал вдруг, что не видит себя ни юристом, как хотела мама, ни программистом, ни банкиром. Хотелось приносить людям пользу, и самой подходящей для этого ему показалась медицина.

Знакомые и родственники, принимавшие самое активное участие в выборе его дальнейшей судьбы, уверяли, что в медицинский огромный конкурс – поступить вот так, сразу после школы, нереально. Но он поступил. И, узнав о зачислении, рванул к Лене, чтобы поделиться. Дверь открыла её мама Анна Сергеевна, сказала, что Лена уехала в Москву. «Вот и всё», – подумал он тогда почему-то.

Каждые каникулы в течение шести лет он приходил к Пашниным и неизменно слышал: «Уехала в Питер с друзьями», «Она на Байкале, волонтёрит», «Осталась в Москве»…

В общем, у Лены была своя жизнь, полная приключений, событий, друзей, а он надеялся обнять её снова и не отпускать. Но однажды, дойдя до подъезда, вдруг развернулся и побрёл на набережную, в точку начала, в летнее кафе.

Кафе изменилось, набережную застроили, и Павел вдруг понял, что изменилось всё, только он остался прежним, как семь лет назад. Что это он – заколдованный Кай из сказки, и никто не придёт расколдовать его, самому как-то надо.

– А дядя Петя прав, – заговорил вдруг Саня, – если это любовь, никуда не уйдёт.

– Так уже ушла, – Паша попытался улыбнуться.

– Ещё не вечер! Давай-ка употребим за здоровье этого, как его там, со сломанной ногой, – Саня кивнул на бутылку рома.

– Турбина.

– Во, пусть у этого Турбина всё срастётся, как надо, – и подмигнул, – не за любовь же пить, мы ж не девчонки.

Выпили, решили, что пора ложиться. Саня засуетился, разбирая диван, Павел молча собрал посуду, отнёс в кухню и включил воду. Он испытывал странное незнакомое чувство легкости, будто, выговорившись, раскрыв всё, что так долго болело и тлело внутри, избавился от прошлого и обрёл что-то важное.

III.

Проснулся Павел привычно рано, умылся и собирался уйти по-английски, не прощаясь, но Саня окликнул его из кухни: «Ты куда? А кофе?»

– Ну вот, не хотел будить тебя.

– Я давно не сплю, – пояснил друг, – привычка, во сколько бы не лёг, а подъем в шесть.

Паша улыбнулся: «Я так же».

Они пили кофе под птичий щебет и шуршание дворницкой метлы за окном. Никуда не спеша – впереди воскресенье.

– Ты только не пропадай на десять лет, – попросил Саня.

– Какие десять лет, а крестины? Или ты передумал.

– Нет, не передумал. А ты сам-то, кстати, крещёный?

– Да, – кивнул Паша, – я два года назад покрестился. Мне в ночное девочку привезли с ДТП – Таня Волжанина, восемь лет. Лобовое столкновение: у отца рука сломана и ребро, а девочка…

– Не-не, давай без подробностей! – Саня вдруг сморщился, как от боли, – Я такое не могу слушать.

– Мы латали её семь часов, и я как-то, сам того не заметив, стал молиться, вернее, торговаться с Богом. Обещал, что буду вовремя заполнять документацию, дежурить в праздники, родителей навещать чаще, и что поверю в него, если она выживет.

– Выжила?

Паша кивнул.

– Мне потом так стыдно стало, потому что я не жизнь свою в обмен на её предложил, не счастье даже, а ерунду какую-то, которую я и так всегда делал.

– Да ладно, жизнь тебе понадобится ещё, чтобы других спасать, – поддержал Саня и вдруг спохватился: – Блин! Я же про подарок забыл!

Он скрылся в комнате, а вернувшись, протянул Павлу большой чёрный бинокль: «Вот! Извини, не успел красиво упаковать. Будешь всматриваться вперед и определять верный курс!»

Паша взял бинокль в руки и в этот самый момент отчётливо понял, что вот уже 10 лет, как он живёт обидами и воспоминаниями, отгородившись от мира высокой стеной, и только Саня телефонными звонками, попытками разговорить и приездами раз в год упорно стремился пробиться к нему.

И подарки друга «странные» от того, что он просто не знает, что подарить, но очень хочет показать, как Павка дорог и важен ему.

Возвращаясь от Сани, Павел заехал в магазин игрушек и купил двух роботов, стреляющих мягкими дисками, и красивую куклу. «Наверное, рано, – подумал он, – но пусть первая кукла у Полины будет от крёстного».

Дома пожарил омлет, съел и зачем-то начал искать подаренную в прошлом году каску. Нашёл, примерил, проходя мимо зеркала, отметил, что вид, конечно, дурацкий. Заварил себе чая прямо в кружке, насыпал сахара и стал пить. В каске. Потом достал из пакета бинокль и начал всматриваться в окна новой высотки напротив, возведённой в рекордные сроки, – просто, чтобы куда-то смотреть. Ничего не увидел: некоторые квартиры ещё не заселены, в других просто темно. Зато разглядел голубей на крыше.

Занимался какой-то чепухой, но чувство, что этот день непростой –значимый, не покидало.

Жизнь осталась той же: обходы, назначения, операции, ночные дежурства. Только Сане стал звонить чаще, словно пытался наверстать упущенное, расспрашивал о крестнице, о мальчишках, Ане. И ждал, когда, наконец, сможет вручить купленные подарки. Саня сказал, что месяц малыша нельзя никому показывать. Месяц тянулся бесконечно долго.

Как-то вечером наткнулся на каску и бинокль, опять обрядился солдатом, отметив про себя, что глупо.

Занял наблюдательную позицию. В некоторых окнах новостройки уже зажгли свет, и он начал вглядываться, а точнее – подглядывать.

Светящиеся экраны компьютеров и телевизоров, мужчины, женщины, люстры, шкафы, цветы на подоконниках. Он не пытался навести резкость, приблизить эти чужие миры, просто пробегал по ним мимоходом. И вдруг – Ленка! Опёрлась руками в подоконник и смотрит толи на улицу, толи на него. Нет, это, конечно, не она, просто похожа. Да и не похожа даже, вспомнил недавно и видит теперь её всюду. Но сердце ускорилось: «Этого ведь не может быть! Он недавно совсем был готов отпустить её навсегда, распрощаться, как с детством, а она – вот, рядом. Может, Саня всё знал и специально подсунул бинокль? Нет, не знал, он не стал бы молчать, видя, как Павел переживает, – он вращал колесо регулировки, пытаясь приблизить лицо, рассмотреть его лучше, – Неужели, действительно, она. Столько лет безрезультатных поисков – даже информации никакой, и вдруг –вот так близко! Когда она успела вселиться, почему до сих пор не столкнулись в магазине, на улице? Хотя не удивительно – он возвращался со смены, парковал машину, входил в подъезд и исчезал для мира до следующего утра. В магазинчики рядом с домом ходил крайне редко, раз в неделю, возвращаясь с работы, заезжал в супермаркет, и этого хватало. Питался в больнице, в выходные навещал родителей, объедался маминым борщом, привозил котлетки в контейнере… В общем – мир его был маленьким и обособленным».

Павел отложил бинокль, прошёлся по комнате, снова взял и навёл на светящееся окно: Лена-неЛена выпрямилась и исчезла за тюлевой занавеской, которая полупрозрачной калькой заслонила её жизнь от наблюдателей. А в Пашиной голове взрывались петарды догадок, предположений и теория вероятности боролась с теорией невероятности.

Профессор Дёмин в институте говорил: «Если не знаете, с чего начать, просто начните». Павел решился. Он рванул из квартиры на лестницу, потом на улицу, пересёк двор и остановился перед дверью среднего подъезда высчитывая в уме номер квартиры. Но дверь открылась, со звонким лаем под ноги ему выкатился круглый шерстяной шар, а за ним, едва поспевая, старушка.

– Простите, – крикнул он уже в спину, – а в 48 квартире Лена живёт?

­Хозяйка собаки обернулась: «Да, кто её знает, живет там кто или нет».

Павел взлетел на четвёртый этаж, почти не касаясь ступенек, нажал на звонок, и только потом подумал: «А вдруг там муж, дети?» Уши заложило, словно в самолёте, сердце сбилось с ритма, стучало, как сумасшедшее, от волнения подташнивало.

За дверью было тихо, но вдруг щёлкнул замок, дверь открылась и Лена сначала со свистом вдохнула в себя весь воздух подъезда, а потом замерла и смотрела на него, как на привидение.

– Привет! – сказал Паша и быстро, чтобы она не передумала, не успела захлопнуть дверь выпалил, – Я был дурак, но я не знал, что нам делать, что мне делать с этой любовью тогда, понимаешь? Но без тебя всё теряет смысл. Мне нужно, чтобы ты была рядом, потому что я всё это время не жил, собственно…

Лена вдруг рассмеялась, звонко, знакомо, заливисто. Он стоял и смотрел на неё, заново открывая для себя глаза лицо, волосы, руки. Она стала взрослее, женственнее, красивее. Волосы чуть короче, а глаза такие же огромные.

Смех оборвался неожиданно, и чуть прищурившись, Лена спросила: «А ты чего в каске? Боялся, что я огрею тебя по голове?»