В передачах, которые он регулярно слушал подростком, Плужникову особенно запомнилось одно место. Отчасти из-за того, что фамилия говорившего тоже оказалась Плужников. Вполне вероятно, что это был псевдоним. Радиостанция находилась за границей, её глушили.
Перечислив всё, чего ему не хватало там, где он жил раньше - в Подмосковье, тот писатель - эмигрант или перебежчик, выдержав паузу, произносил то же самое, что говорил, «выбрав свободу» каждый его коллега. Судя по пестроте фамилий, счет успел перевалить за полсотни. Большинство из них, заявивших о себе при Хрущеве, уже мало кто помнил.
Теперь я живу там-то и там-то, - облегченно вздыхал эмигрант или перебежчик. А далее следовал перечень дефицита, которым изобилуют склады, прилавки и витрины магазинов там, куда он убежал - от скобяных товаров до кошачьих консервов: ребята, это... фантастично!
То же самое - избыток подробностей, не нравилось Плужникову в книгах, знакомством с которыми так кичились ровесники, успевшие «зацепиться» в столицах от Киева до Риги.
Его оскорбляли бесполезные каламбуры и перевертни типа «олакрез» или задом наперед написанное слово «псевдоним». Но еще сильнее он не любил кулинарную роскошь восточного застолья: какие-то специи к мясу шашлыка, похожие на присыпки от пота для ног и подмышек, какую-то «алычу», которой он никогда не пробовал и не собирался этого делать. Честно говоря, если ему не нравилось слово, он заочно отвергал населенный пункт, блюдо, да и любую названную им вещь.
Питался Плужников просто, быстро и, как ему казалось, аккуратно. Обходясь минимумом приборов, приправ и посуды, которую держал в чистоте, тщательно вымывая и просушивая после каждого приема пищи.
Здесь можно и остановиться, сказал он себе, закрепив нажатием пера уже поставленную точку.
Но он понимал, что сказано слишком мало. А мысль почему-то возвращалась к началу монолога, где ключевой была фраза полувековой давности: теперь я живу в Англии.
Её автор, так и не пришедший в себя от восторга, давно умер, недожив и до пятидесяти.
Плужников отчетливо, как на цветном фото, представлял себе интерьер жилища, где обосновался этот человек: бюро, картины, безделушки - грошовый с точки зрения аристократии брикабрак, от которого так и не смогли избавить Европу ни ковровые бомбардировки союзников, ни славянская жажда трофеев, охота за сувенирами в большом городе, увековеченная, чего уж там, Высоцким в куплетах про сноху и доху.
Вероятно это и есть графомания, усмехнулся Плужников, констатируя, что не может остановиться после слов про посуду.
Питался он и в самом деле умеренно, но, тем не менее, располнел и если выглядел аскетом, то лишь в собственных глазах, как бобыль или скряга.
Сахар, спрятанный с глаз долой в кухонном шкафу, он добавлял в чай один раз в неделю, ведя отсчет до следующего раза с того дня, когда он его добавлял.
Всё, что написано об Америке теми, кто успел в ней пожить, напоминало ему черновики, которыми журналистов-международников шантажируют их советские жены. Проза парижских таксистов мало чем отличалась от шансона таксистов с Брайтон-бич. Та же наблюдательность, перерастающая в снайперскую меткость на кульминационных поворотах.
Такое кусками зачитывают друг другу в телефон пенсионеры, которые «теперь» тоже где-нибудь живут среди бесценного в глазах знатоков барахла, изготовленного кем-то, кого давно нет на свете.
С другой стороны бесконечная «свечечка-свеча» от пьяных кротов из Абрамцева и Переделкина казалась ему напечатана брайлем, который совсем не нужен тому, кто сам видит своими глазами всё, что ему, скажем так, надо.
Стихи и проза деревенщиков напоминали кряхтенье и стоны за дверью запертой изнутри.
Когда их не станет, прикопленный при жизни брикабрак, порой помеченный автографами прежних владельцев в местах известных только прежним владельцам, достанется кому-то, кого Плужников представляет крайне абстрактно. Нисколько не страдая от этого, поскольку ценных вещей им не собрано, самолетом он последний раз летал десять лет назад. Кстати, летал на похороны одного из «теперь я живу». А до того не пользовался услугами воздушного флота чуть ли не все двадцать.
По собственному признанию он много думает и мало читает.
При всей разности характера и темперамента меня изумило сходство наших мыслей.
Ведь я от него таких не ожидал, а он мои прочесть не мог.