Идея световой войны является чисто иранской, и в ходе нашего обзора основных аспектов иранского Логоса мы в этом убедимся. Равно как идея войны неразрывно связана с самой основой иранской культуры. Но между этими двумя членами выражения «световая война» в их отношении к сущностной идентичности Ирана есть, тем не менее, определенное качественное различие. Сочетание «световая война» является иранским исключительно, и там, где мы встречаемся с подобным выражением или его аналогами, мы смело можем говорить о прямом или косвенном иранском влиянии. Это касается воздействия иранской культуры на некоторые направления эллинской философии и религии (Гераклит, Пифагор, Платон и т.д.), на иудаизм, позднее (после походов Александра Великого), на эллинизм, и наконец, на христианство, иудео-христанство, включая бесчисленные средиземноморские ереси и синкретические системы (гностицизм, митраизм, манихейство и т.д.), где существует тематизация битвы «сыновей Света» с «сыновьями Тьмы», и наконец, на ислам. Если мы применим здесь теорию «культурных кругов», что «световая война» должна считаться главной характеристикой иранского культурного круга.
Однако если «световая война» в целом является исключительной чертой этого круга, а темы Света и войны совокупно глубоко укоренены в иранской идентичности, следует задаться вопросом: а по отдельности эти два понятия — Свет и война — могут ли считаться уникально иранскими или таковым является только их сочетание в нерасчленимом концепте? Совершенно очевидно, что война не может быть взята как исключительное достояние иранского культурного круга, так как эта традиция свойственна практическим всем индоевропейским народам, причем некоторым в бóльшей степени, нежели иранцам (например, индоевропейским народам Турана, Евразии), а кроме того, и вне индоевропейского контекста самые разнообразные этносы и культуры отличаются истолкованием войны как основополагающего для общества концепта. Этносоциология и антропология считает доминацию воинских ценностей, то есть культуру войны, отличительной чертой всех кочевых народов[1]. Коренные индоевропейцы относились именно к этому кочевому типу, но это никогда не составляло их исключительной особенности, так как к этому же типу относились и многие другие этнические группы и целые цивилизации — от Восточной Евразии до Центральной Африки. Поэтому война не может быть рассмотрена как эксклюзивно иранский концепт.
Остаётся выяснить то же самое относительно концепции Света, по крайней мере в том смысле, в каком он взят в иранской религии и философии, шире, в культуре. И вот здесь мы сталкиваемся с неожиданностью. Несмотря на то, что на первый взгляд, мистика Света и почитание Света как божественной манифестации должны быть чем-то универсальным и распространенным не менее, чем воинственные ценности, всё оказывается более сложным. Конечно, почитание Света и небесных светил, в частности, солнца, солярные культы, распространены среди самых разных народов и культур, но после проведения обширного компаративного анализа в области истории религий мы приходим к выводу, что нигде мистика Света не играет той же фундаментальной, центральной и основополагающей роли, как в иранской традиции. Свет как метафизический принцип, стоящий в самом центре теологии, а соответственно, и ритуальной практики (что огрубленно и не точно называется «огнепоклонничеством»), является чисто иранской идеей, и все средиземноморские культуры, религии, философские и мистические учения, где он выходит на первый план, имеют прямо или опосредовано иранское происхождение, то есть относятся к иранскому культурному кругу.
Однако здесь следует сделать уточнение. Свет является иранской идеей в том смысле, в каком он напрямую сопряжен с концептом «световой войны». Это понятие складывается не из двух самостоятельных моментов — война (универсальное — по крайней мере для кочевых культур) и Свет (чисто иранское), но первично по отношению (по меньшей мере) к Свету. Иранский Свет — это воюющий Свет, это Свет войны. Иранский Свет и есть война, её корень. Поэтому иранцы понимают войну не как материальную или психологическую битву, не как героическое состязание в доблести, и не как способ захвата ресурсов, но как следствие Света, как форму его экзистирования. А следовательно, война здесь становится чем-то особенным, и на сей раз собственно и исключительно иранским, поскольку она не нейтральна (как война в универсальном социологическом измерении), но заведомо полярна – у иранцев всякая война есть война Света, за Свет или против него.
Более того, сам Свет — как иранский концепт — есть момент атаки, удар, разрыв, откровение и преображение. Свет есть вторжение Иного в это. Свет не есть измерение этого, это — нечто, исходящее из Иного. Именно это позволяет основать на нём метафизику, религию и культ, поскольку понимание Света как вторжения (а это и есть световая война) предполагает введение дуальной парадигмальной топики, то есть трансцендентности. Таким образом, Свет берётся как религиозное явление исключительно тогда, когда мы имеем дело с базовой примордиальной парой — это и То, имманентное и Трансцендентное. А дуализм, как известно, и есть отличительная черта всего иранского.
Итак, Свет, выводимый из световой войны в контексте метафизического дуализма или своего рода «дуалистического монотеизма», есть явление чисто иранское.
Источники:
[1] Дугин А.Г. Этносоциология. М.: Академический Проект, 1014.