Родной берег 133
Журналист метался между долгом и желаниями. Он знал: Настя не виновата, она просто оказалась пешкой в чужой игре. Но если полицейские выйдут на неё, то могут посчитать иначе.
С каждым новым шагом расследования Джеймс чувствовал, как нарастает давление. С одной стороны – редактор, требующий сенсаций, с другой – невидимые фигуры, которые явно не были рады его любопытству. И ещё была Настя. Её судьба становилась для него важнее всего.
Отец Михаил некоторое время молчал, обдумывая просьбу Джеймса о встрече с девушкой. Он заговорил медленно, словно подбирая каждое слово:
– Джеймс, я понимаю вас. Но поймите и меня. Я не могу рисковать. Настя сейчас в безопасности, и я не хочу её выдавать, даже вам.
Джеймс чувствовал, как внутри поднимается злость. Человек, ради которого он ввязался во все это нелегкое дело, для него оставался недоступным.
Он понимал, что остается только одно – продолжать своё расследование. Он обещал себе, что разберётся в этом деле до конца.
Меланья шла по тёмной улице, завязав платок на самые глаза. Она помнила взгляд Насти, когда видела её в последний раз. Он был полон тоски и отчаяния. Девочка держалась, но слёзы с трудом удавалось сдерживать. Меланья понимала, как тяжело ей среди чужих людей.
Настя вместе с бывшей барыней Еленой Николаевной жила в крохотной комнате при обители отца Александра. Комната была мрачной, с голыми стенами и скромной обстановкой. Лишь одна узкие кровати, стол и старый шкаф составляли всё имущество. Узкое окно едва пропускало свет, и даже днём в комнате царил полумрак.
Отец Александр воспринял просьбу отца Михаила очень серьёзно. Он был уверен, что своим нужно помогать, но вместе с тем, Настя могла стать причиной больших проблем. Он не сомневался: полиция знает о людях, живущих здесь без документов, но, по негласному соглашению, закрывает на это глаза. Пока закрывает.
Однако любое нарушение этой тонкой договорённости могло обернуться бедой. И не только для Насти. Вся обитель оказалась бы под угрозой. Поэтому отец Александр строго ограничил её передвижения.
Настя могла покидать свою келью лишь вечером, да и то ненадолго. Дни проходили мучительно медленно. Она сидела в комнате, где, казалось, стены давили своим безмолвием. Елена Николаевна с самого утра уходила на солнышко. Сначала грелась под мягкими лучами, когда воздух нагревался, она спешила в тень парка.
Возвратившись с прогулки, она весь вечер могла развлекать Настю, рассказывая о своей юности, золотом времени царской России, когда всё было по-другому, так, как и должно было быть.
– Ах, как прекрасно было тогда! Балы, наряды, музыка… А теперь? Большевики отняли у нас всё, – частенько жаловалась она.
Настя слушала молча. Спорить не хотела. Зачем? Она была рада, что просто слышит родную речь и находится не одна. Её собственные мысли были далеко. В тех воспоминаниях, которые светлыми пятнышками остались от детства: о маме, братьях и сестре, отце, бабушке.
Когда в комнату постучали, Настя вздрогнула. Отец Александр открыл дверь.
– Настя, к тебе пришла Меланья.
Сердце девушки забилось быстрее. Она быстро накинула платок и вышла на улицу. Меланья стояла у скамейки. Увидев её, Настя не сдержалась – бросилась к ней, обняла и тихо заплакала.
– Меланья, я так ждала тебя…
Женщина мягко погладила её по голове.
– Тише, девочка, я здесь. Всё хорошо, - Меланья понимала, как тяжело Насте. Находиться постоянно в комнате, практически, ни с кем не общаться и постоянно бояться – всё это выматывало. Но пока другого выхода не было.
– Потерпи ещё немного, милая, – сказала она, глядя Насте в глаза. – Всё наладится.
Меланья гладила её по голове, прижимая к себе, словно ребёнка.
– Всё хорошо, девочка. Успокойся. У меня для тебя новости, – проговорила она мягко.
Настя подняла глаза, полные слёз, в которых светилась надежда.
Меланья улыбнулась.
– Настя, война окончена. Советский Союз победил.
Девушка широко раскрыла глаза.
– Правда? Это правда? – её голос дрожал.
– Да, абсолютная правда. На нашей родине мир, – Меланья кивнула.
Душу переполняли эмоции. радость и горечь соседствовали вместе.
Настя крепче прижалась к женщине, долго сидела не шевелясь.
Меланья заговорила вновь:
– Настенька, я знаю, тебе тяжело. Но сейчас важно набраться терпения. Джеймс взялся за это дело.
Настя посмотрела на неё, пытаясь осознать услышанное.
– Джеймс помогает? Но как?
– Он пишет статьи в газету. Он собирает информацию. Он старается защитить тебя, милая. Отец Михаил верит, что всё закончится хорошо. Только ты должна быть сильной. Потерпи ещё немного, – Меланья обняла её.
Настя кивнула. Слова Меланьи внушали надежду. Она, оказывается, не одна. За неё борются, за неё переживают.
Настя впервые за долгое время ощутила, что не всё так беспросветно. Впереди показался луч надежды.
От новостей душа трепетала. Дрожа от волнения после встречи с Меланьей, Настя буквально влетела в комнату. Елена Николаевна, как обычно, сидела с книгой. Её сгорбленная фигура, лёгкое покачивание головы и еле слышный шёпот, с которым она читала, - были привычной картиной, которую каждый день видела Настя.
– Елена Николаевна, война закончилась! – выпалила Настя с порога, её голос звенел, как струна.
Однако реакции не последовало. Барыня не подняла головы, даже не шелохнулась. На миг Насте показалось, что та просто не услышала. Но только она собралась повторить новость, как старушка медленно повернулась.
– Вы не ошиблись, деточка? – её глаза, помутневшие от прожитых лет, казалось, вглядывались куда-то за Настю, пытаясь ухватить эту ошеломляющую весть. – Российская империя избавилась от ига?
Настя замерла, не ожидая такого вопроса. Её сердце сжалось от смеси жалости и трепета.
– Да, – тихо, но твёрдо ответила она. – Германия повержена. Война окончена.
На этот раз слова дошли. Старушка вздрогнула, её руки ослабли, и книга, с которой она никогда не расставалась, тихо соскользнула с колен. Она закрыла лицо тонкими, почти прозрачными руками, и на несколько мгновений застыла. А потом медленно убрала их, взглянув прямо перед собой, словно что-то разглядывала в пустоте.
– Деточка моя… – голос её сорвался, и Насте показалось, что она вот-вот разрыдается. – Как долго я ждала этого дня… Господи, ты сохранил мою родину… Но какой ценой?
На лице Елены Николаевны отразилась смесь чувств. Она скорбила и радовалась одновременно.
Настя смотрела на старушку и чувствовала, как горечь и радость смешиваются и в её душе.
Она тихо подошла к старушке, присела рядом с ней и осторожно коснулась её руки.
– Мы здесь, вдали от России… Какое это наказание для меня – знать, что Родина теперь ликует, а я не могу разделить её радости так, как должна, - с печалью произнесла Елена Николаевна.
– Но мы ведь можем радоваться и здесь, Елена Николаевна. Это общая победа, – осторожно заметила Настя.
– Радоваться? – горько усмехнулась та. – Скажи мне, деточка, какого это - радоваться вдали от Родины? И каково это знать, что ты чужая в своей стране, и твой дом теперь только в памяти?
Настя посмотрела на неё с сочувствием. Она хотела что-то сказать, но слов не находила.
– Но всё же… – барыня подняла взгляд. – Мы победили. Я верю, что Россия восстанет. Верю, что мы ещё услышим её голос, гордый и свободный. А вы, деточка, – она мягко коснулась руки Насти, – вы еще можете увидеть нашу родину. Вы – такая молодая, у вас все впереди.
Настя не отвечала, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
Елена Николаевна снова замолчала, а затем поднялась, хоть и с трудом, но в её движениях была видна гордость.
– Сегодня я буду молиться за них всех. За павших. За тех, кто выжил. За Россию. Пусть Бог даст ей новое дыхание.
Они молчали, каждая думая о своём. О радости, горечи, утраченной Родине и своей непростой судьбе.
Новость о победе разлетелась по приюту, словно искра, вспыхнувшая в сухой траве. Никто не спал. Люди выходили в коридор, переговаривались шёпотом, который то и дело переходил в радостные возгласы. В соседних комнатах слышался смех, а где-то — тихий плач. Эмоции смешивались, создавая необыкновенную атмосферу, где радость и боль существовали бок о бок.