Хочу вытащить на свет божий мечту своего раннего детства – Ландринаду. Ландринада – это планета, придуманная для одной из моих первых сказок. Точнее: это зеленая планета. Первые записи о ней относятся ко времени, когда мне было лет десять. Стояла зима. Неудивительно, что свой роман о приключениях на Ландринаде я начал писать в декабре. Во-первых, начало каникул – и школа не помеха. Во-вторых, в декабре резко просыпается и не дает покоя тоска о зелени, о траве, о папоротниках Губерли, о крыльчатках кленов в Первой и Второй лесопосадках за Шубино, о мхах Обишевского леса, о водорослях Четвертинского пруда, о плотной листве наших Верб после дождя – цвета бутылочной морской почты. Как остро хотелось зелени!
Ландринада была зеленой. Вся. Разные колеры зеленого пронизывали ее атмосферу. Зеленые тени падали от зеленых деревьев. Бледно-салатовая накипь от изумрудных облаков бежала по темно-оливковым кремнистым дорогам. Я писал свою первую литературную утопию, поглядывал в окно, за которым до заброшенной Саратовки на горизонте тянулось однообразное серебристо-снежное поле, и смелыми мазками вносил в пейзажи и интерьеры Ландринады зеленый цвет.
Единственным прообразом моей зеленой планеты, моей литературной зелени была свисающая над столом из непритязательных кашпо по стенам избы традесканция. Ее разводила мама. А потом и мы с сестрами с любопытством естествоиспытателей отрывали от подфиолеченных плетей, болеющих от перепада комнатной температуры, небольшие черенки. Опускали их в стакан с водой. Ждали, когда появятся белые корешки. Пересаживать посадочную заготовку было некуда: землю с осени не приготовили, а на улице она смерзлась. Поэтому всю ростки я пересаживал на Ландринаду. Там комнатное растение приживалось, акклиматизировалось, размахивало своими стеблями, словно крыльями, достигало невиданных размеров и форм, врывалось в сюжет своими невиданными ранее свойствами.
Еще одним прообразом ландринадской зелени была новогодняя сосенка из Карагайского бора... Она, правда, если и попадала на Ландринаду, то в сильно приукрашенном, восстановленном виде: ничего срубленного, сорванного, обтесанного, выдранного с корнем на Ландринаде не могло быть. Все там было зеленое, нетронутое, цветущее, размножающееся, вымахивающее, как наши шубинские гиганты-тополя, по нескольку метров в лето.
…Позже я забросил Ландринаду, приключения оказались недописанными, поток реальных событий захватил юного автора и отвлек от приятно-мучительной недосказанной белизны страниц школьной тетради. Но Ландринада не исчезла. Изредка (в самые невеселые дни своей жизни) я… отбывал на далекую зеленую землю, болтающуюся далеко-далеко в космосе, под боком какой-то плохо изученной доброжелательной звезды. Бродил там между деревьев по тенистым тропинкам, осторожно отводя руками свисающие к лицу плети традесканции, вдыхал напитанный запахами трав воздух – и возвращал свое сердце к жизни, наполнялся надеждами, пополнял свои запасы готовности к радостям.