Так, Андрей Платонов. Ну, понятно, что это самый странный, может быть, писатель в русской литературе двадцатого века. Его творчество — это загадка для читателя: «Как вообще относиться к этим текстам?» Потому что, если честно, то не сразу понимаешь — он про-советский или антисоветский? На первый взгляд, кажется, что ответ очевиден, но чем глубже погружаешься в его тексты, тем сложнее становится.
Вот возьмем, например, его ключевые произведения, такие как Чевенгур или Котлован. Они вроде бы гимн коммунизму — настолько проникновенный, настолько пылкий, что начинаешь подозревать: а не пародия ли это? Не насмешка ли над самой идеей построения светлого будущего? Ведь все эти страдания, метания героев, их попытки осмыслить новую реальность — они же словно подчеркивают несостоятельность утопии. И тут вопрос: не стало ли его творчество зеркалом, в котором отражались самые уродливые черты идеологии?
Это, кстати, бывало. Вспомним Ивана Шевцова или Всеволода Кочетова, писателей 60-х годов, которые так яростно поддерживали советскую систему, что их произведения едва допускались к печати. Советская система, как ни странно, не терпела слишком уж верных адептов. Быть «святее Папы Римского» — это тоже провал. Их тексты вызывали раздражение, потому что были гипертрофированными, гротескными до такой степени, что сам режим видел в этом угрозу. Но Платонов — не Шевцов и не Кочетов. Это совершенно другой уровень.
Он был гением, чье мастерство настолько выходило за рамки, что его тексты казались инопланетными. Возьмем его язык. Эти странные конструкции, эти слова, которые звучат так, будто их выдумал не человек, а сама земля — тяжелая, пахучая, вечно живая. Его фразы — это не только литературное мастерство, это какая-то поэзия духа, перевернутая реальность. И это не дань идеологии. Это внутренний мир Платонова, его попытка найти правду.
Платонов — это, безусловно, продукт своей эпохи. Советская идеология в каком-то смысле его сформировала. Он действительно верил в революцию, в перемены. Молодой мелиоратор, человек действия, он всей душой принял лозунги о свободе и равенстве. Но вот парадокс: именно эта вера и разрушила его. Идеология искалечила Платонова, потому что он был слишком искренним. Его мечта оказалась несовместима с реальностью, а его талант превратил эту несовместимость в литературу.
Вот почему его творчество раздражало советскую власть. Не потому, что он был антисоветским, а потому, что он был слишком про-советским, но по-своему. Он принял идею социализма так глубоко и так серьезно, что обнаружил в ней изъяны, и эти изъяны он обнажал своим творчеством. Это неудобно. Это больно. Это раздражает.
Шолохов, например, нашел способ взаимодействовать с системой. Да, в том же Тихом Доне есть моменты, которые вызывают вопросы: это за советскую власть или против? Но Шолохов был бойцом. Он нашел свою роль в системе, научился с ней уживаться. А Платонов — нет. Он был слишком погружен в свои поиски, слишком закрыт, слишком уязвим.
Его литература — это сам процесс борьбы человека с миром, с системой, с собой. И в этом его величие. Платонов — это загадка, которая всегда будет притягивать, потому что её невозможно разгадать. Он был и остается одним из самых гениальных авторов русской литературы двадцатого века. И, наверное, одна из причин, почему мы продолжаем возвращаться к нему — это его невероятная честность перед собой. Перед словом. Перед нами.