*НАЧАЛО.
Глава 17.
Недолго пробыли в осеннем шалаше, только Аркынай что-то там собрал, в мешок покидал, и двинулись они в обратный путь, снова через бревенчатый мосток, на этот раз Ярели их не встретила, тиха была рассветная река, туман стелился лёгкой дымкой по водной глади. Не шумел рогоз, только чуть шептала на песке набегавшая на берег волна.
- Аркынай, скажи, - чуть задыхаясь от усталости, спросил Николай, что ему давно хотелось узнать, - А почему так, здесь всегда лето?
- Да, здесь всегда лето, - кивнул Аркынай, - А в моём шалаше всегда осень, я её больше люблю. Прохладно, гнуса никакого нет, да и эти, вон, Ярели подопечные, - он кивнул на реку, - Не шалабродят, не хохочут, хвостами своими воду не мутят и рыбу мою не гоняют! Ты давай поспеши, шибко мне ты не нравишься, видать старый чёрт на вред тебе чего-то сделал! Да и мальчишка, вот-вот дух испустит, это я чую!
- Я не знал, что так бывает, чтобы завсегда лето было, - сказал Николай и почуял, что его как-то «ведёт» в бок, голова стала тяжёлой, гулкой, - А что, мы сразу к Марье?
- Нет! Нет! – Аркынай прибавил шагу, - Давай, давай, держись, брат! К Старейшему идём, и пусть только посмеет мне отказать в этот раз!
Как пришли к избе Старейшего, как во двор ввалились, этого Николай почти не помнил, весь горел, и уже волчья прыть не спасала. Озноб бил человека, который упал посреди широкого двора, Аркынай что-то крикнул, на крыльце показались два крепких молодца и женщина, а после и сам Старейший вышел из избы.
Дальше померк белый свет перед глазами Николая, только и увидал он, как старик склонился над мальчиком, а к нему самому спешила женщина с ясными, как у Ирвил, глазами.
Сколько дней он провёл в болезни, Николай того не знал, а только открыв глаза, он снова увидел перед собою солнечные нити, протянувшиеся от окна, и расстелившиеся ярким тёплым ковром на половицах. Он узнал и белёную печку, и тканые половики на полу, и покрытую овчиной лежанку – он снова был в доме Марьи. Снова лежал в той же самой небольшой светёлке.
Вон, на полке стоят коники да медведи, это он Васильку с Федюнькой вырезал. А рядом с его кониками стояли неказистые фигурки – мальчишки сами пробовали сделать так же, как у него, и судя по всему, у них уже неплохо выходило.
Пусто было в доме, тихо, у его постели стояла кружка и покрытая рушником крынка, он знал, что там и вволю напился. Сладкий, терпкий взвар дал силы, в голове прояснилось, и Николай поглядел в растворенное настежь окно… Как далеко простирается луг, до самой реки! А дальше шумит вековой бор, как же здесь всё… вечное лето словно замерло тут, в одном дне, а вроде бы и живут люди обычной жизнью…
Николай поднялся на локте, ощупав раненый бок, он был туго перемотан чистой тканью, было немного больно, но терпимо. А как же мальчик, которого они с Аркынаем отбили у старого колдуна? Жив ли?
Николай сел и спустил ноги на пол. Обождал, пока пол перестанет под ним «качаться», и осторожно встал, держась руками за скамью. Допив всё из крынки, он тряхнул головой, она не болела, да и вообще он ощущал в себе лёгкость, ничего не беспокоило, разве что чуть ныл бок, но это было едва заметно.
- Дяденько наш проснулся! – крикнул Василёк, указав на появившегося на крыльце Николая, и все, кто был в широком дворе Марьи обернулись к нему.
Аркынай опустил топорик, которым тесал лучину, сама Марья отставила в сторону корзину с бельём, только собралась развесить, а Василёк с Федюнькой кинулись Николая обнимать.
- Ну, вот и ладно! – Аркынай воткнул топорик в чурбак, - А я уж стал было ругать Старейшего за то, что не желает тебе помочь! Ишь, видать верно он сказал, время надобно, человек – такое существо. Ну, Николай, как оно? Жив?
- Жив, жив, - усмехнулся Николай и присел на ступеньку, долго стоять пока голова кружилась, - Ну, сколь на этот раз я валялся, заботы вам добавлял?
- Да немного, - рассмеялся Аркынай, - Ты всё крепче становишься, всего три дня и болел. Марья, собирай обед, все голодные, а уж Николай больше остальных.
Сидели за столом, переговариваясь негромко, Марьины глаза светились мягким светом, она гладила мальчишек по головам, подливая им и Николаю молока из крынки.
- А мальчик тот? – спросил негромко Николай у Аркыная, - С ним что? Живой хоть?
- Поспели мы вовремя, - кивнул Аркынай, - Старейший последнюю искру жизни в нём застал, и кое-как сберечь умудрился. У Старейшего в доме он, сам тот его смотрит, и пока во тьме его душа бродит. Я думаю, не знает и Старейший, кем мальчик этот к нам из чёрной тьмы вернётся – может новым услужником корочуновым, а может простым человеком.
- А кто был тот старик? – Николай понимал, конечно, что злая сила жила в сгоревшей избе, но хотел больше услышать то, что сам Аркынай ведал.
- Как было его имя, то в веках потерялось. Может Старейший его и ведает, да мне того не сказывал. А жил тот старик много годов потому, что знал, как из человека жизнь взять, силой его сердца обновиться. Видать, мальчишку с отцом заморочил да завлёк, а с ребячьего-то сердца ему проку мало, вот и посадил в подпол. Может, знал, для чего сгодится ребёнок, да мне то неведомо.
Благодать жила в этом месте, так думал Николай, не зря сюда его Аркынай привёл раны излечить. Благодать была во всём, и в Марьином доме, от которого веяло добром и свежим хлебным духом, и от чисто выметенного двора, и от развешенного белёного полотна, и от плетня, сплетённого из ровного ивового прута. Любовь здесь живёт, любовь и прощение каждого, как бы он ни оступился на своей дороге, Марья поможет, никогда ни словом не попрекнёт…
После бани, когда Аркынай напарил им веников, и выпустил сперва с банных полко́в чистых, розовых мальчишек, а после и за Николая принялся, напились все целебного Марьиного взвара, и затих дом.
Николай сидел на сеновале, вдыхая дух свежего сена, и глядел, как сидит Марья у раскрытого окна, горит рядом малая лучина, мелькает иголка в ловких руках… рубаху шьёт Марья, для того мальчика, что у Старейшего лежит.
- А что, Аркынай, когда на тропу-то снова? – спросил Николай, - Сколь всего и прошло, от моих-то дюжины лет, что мне по тропе ходить – всего может неделя? Хорошо тут, у Марьи, да поди надо дело справлять? А не то осердится на меня Старейший, да ещё сроку назначит…
- Да кто знает, сколь там времени прошло, я тех дней не считаю, - сонно проворчал Аркынай, - А ты не Сомневайся, старейший знает, когда твоему сроку придёт завершение. Ни дня не прибавит, таков его закон! И вот ещё… теперь ты на Тропу один пойдёшь, у меня другое дело, придётся одному справлять. Ты уж не серчай, а только там, где я буду, человеку нет хода. Даже если он на какое-то время не просто человек, а человек-волк.
- Один? – Николай не то, чтобы испугался, но всё же… как он будет, один-то, - А я… смогу? Ты сам как думаешь, не подведу я, сдюжу?
- Ты, Николай, в себе не сомневайся! Крепок ты духом, уж мне поверь! Я вашего брата на своём веку много повидал. Думаешь, ты первый, с кем я пытался старого ведьмака прижучить? Уж я сам со счёту сбился, сколь раз я на ту тропу ходил с человеком. Первый, кого Старейший отрядил мне в помощники, такой морок на себя принял от ведьмака, что сам отраву ел, да причмокивал! Такой морок ему ведьмак устроил, что тот и не очухался больше. Всё, что я смог – это отбить его, чтобы сердце ведьмаку не досталось. До Старейшего я его и живым не смог донести, и сам тогда едва без руки не остался. Про остальных и рассказать нечего – чуял их ведьмак, ещё на дороге чуял их страх, или подлость, или корысть - какой изъян в душе был! Потому мы и подойти к его избе не могли – сокрыл он её, избу, от нас, от таких, как мы. Только человеку ход туда открывался, и то не всякому такое сдюжить. Не было в твоей душе изъяна, потому и шёл ты туда, как по скатёрочке, потому и не учуял он в тебе волка под волчьей шапкой, потому и не справился с тобою! А ты и мне туда путь открыл, по твоему следу я до избы шёл, не видел куда, чутьё вело за тобой! Потому мы и сладили с тобой это дело – навек сгинул ведьмак тот, чистой осталась тропа, теперь безопасно путнику той дорогой идти. Есть в тебе сила, Николай, есть! Сдюжишь ты всё, что назначено, исполнить, и не сгинешь во тьме. Сердце своё слушай, да любовью его наполняй, и сила прибавляться станет. Всё, спать ложись, сон лечит да силы прибавляет.
Лежал Николай на сене и думал про то, что Аркынай сказал. Полно его сердце любовью… Любит он Катерину, и деда её уважает, Василька с Федюнькой полюбил всем сердцем, и Марью, добрые её глаза, как свет во тьме, и друга своего нечаянного, Аркыная… Только вот тоска засела в душе, как же дальше судьба его сложится, чтобы любить, и разлуки не изведать?
Долгая она, Волчья тропа, где же на неё сил набраться, да тоску из сердца выгнать…
Продолжение здесь.
Дорогие Друзья, рассказ публикуется по будним дням, в субботу и воскресенье главы не выходят.
Все текстовые материалы канала "Сказы старого мельника" являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.