I
Тонула она в парчах горностаевого одеяния. Шапочки малиновый бархат, лучась искромётными зубьями, головку ей охватил. Ледника скользкая чешуя ясной, ломаной иглой, будто застывшей молнией, вниз уносилась — туда, туда, и на этом-то зеркале скользила ножка парчового ребёнка в малиновой, зубчатой короне. И сверкали ледяные кольца, змеиные, молниевые, и багрились ледниковые рёбра: это под ногами маленькой владычицы гор в глубь холодных зеркал ушло отражение.
Гордый владыка вознёс свою дочку над низиной в хрустальный дворец многогребенный и покрыл облачными полями все провалы, все уклоны. Кузнец выковал молнию, и застывший, брызжущий свет ледниковой тропой навеки скрепил низины и выси: ледниковая дорожка вела в горный дворец, она сбегала к низинам запевающей, тающей водной струёй, бросалась на камни, дробилась тончайшими нитями, и водная лютня, неизменно гремящая светом и пеной, услаждала сердца выходящих к высям от века и до века.
Горная владычица заливалась смехом и сипом: ветер тогда разбрызгивал тучки золотых жуков снеговых, а лужицей крови отражённая шапочка у ног её ленилась большим красным цветком. Вдруг белая лилия ледяная накрыла цветок: но это была мертвеющая рука, протянутая за цветком. И тонкий голос позвал владычицу:
— Моя сестра, моя сестра, это я тебя нашёл.
И она повернулась к снежному холмику: это был примерзающий к леднику мальчик. Белыми пальцами тщетно тянулся он за красным цветком отражённой шапочки: она была вот тут, но она была вон там. И уже фирн наплывал на него жёсткими плёнками, голубой чешуёй покрывал его тело, зазеркалил тело, и оно стало гладким, солнечным, отражающим белые горы и синее небо.
Владычица горная его целовала, склонясь, пальцы. Там, где её касались губы зеркального тельца, зацветали яркие цветики: это были ожоги льда на тающем мальчике. И мальчик шептал:
— Погоди, я ещё отмёрзну, и приду, и приду.
Вот что он сказал:
— Я живу в городке. Ты его могла бы видеть в ущелье, но у вас всегда облака. Мой отец упорный кузнец: он, как и дед, раздувает огонь. Но огонь не растопит заклятия высей, тяготеющего над городом: так говорил мой отец. Злой горный король напал на мать мою снежной метелью. А когда у матери родилась мне сестра, злой горный король напал на мать мою снежной метелью. Он унёс сестру, потому что род наш несёт проклятие высям, и горный злой король, похищая сестру тою снежной метелью, этим верным залогом хотел задавить горами наш род. Но рабочие умирали. И отец мой взвеял огневой шёлк на кузне, приколотил к древку и пошёл за голодными. И шёлк огня плясал на площади перед ратушей. Был послан гонец в горное царство по сияющему леднику. Вместо хлеба скатилась лавина. Городок был разрушен. И я сам пошёл по светлому леднику, чтобы отнять тебя, сестра. И лёд заковал меня цепями прочно. Но я ещё отмёрзну.
Так он говорил, и горная владычица убегала от него в страхе туда: туда — вверх по льдам. Вслед ей плаксивый звенел ледяной колокольчик от зеркального холмика: «Ещё отмёрзну, отмёрзну я…»
Не замерзающий никогда, пел вблизи водопад: это была та самая лютня, неизменно гремящая светом и пеной, что от века до века сердца услаждала восходящим в царство льдов, уготовляя им путь сладким холодом смерти. Королевна теперь стояла на камнях, о них же дробилось водопадное зеркало. И сердитый Бурун вставал, кивал, ворчал и пропадал. И знала малютка, знала, что зеркало вод укрывает пещеру горного кузнеца, ключаря ледяного царства, и что отец её, добродушный король, разбил зеркало вод, пролетая в кузню: тогда прядали водяные осколки, из-под них огонь горна палил из дыры подземного хода, перерезанный тенью горбача с тяжеловесным молотом в руках. Сидела и думала.
Жар в низинах копился, и нечисть выползала из осушенных болот, ела ледник сухим зноем, выгоняла в городках из подвалов лихорадочных бедняков, имела наклонность бешено кусаться. Ещё вчера Каменный Баран во весь дух пронёсся в горное царство поблеять о том, что передовые отряды летних болезней заняли уступы Освежённого Кряжа дымнодушным деньком. (Каменные Бараны несли охранную службу на кручах.) Нужно было опрокинуть нечистую рать освежённой грозой. Король сам отправился к кузнецу привести в работу мехи. Из потаённых отверстий должны были бросить вихрь, взвеять облака, прилипшие к горам, рассадить на твердынях слуг с шаровидными молниями в дымных корзинках, чтобы опрокинуть в низины эти бомбы и обратить в бегство царство Жара, всякий раз наглевшее во время летних засух. Теперь король совещался с кузнецом о способах изготовления шаровидных молний.
Мальчик внизу примерзал к леднику. Он не ждал ничего. Он хотел лишь оторваться от липких цепей, чтобы выше вознести свою обиду. Но обозлённый чужак с обозлённым бараньим лицом, свесив рогатую голову, жадно обнюхал его коричневым носом; редкая шерсть, свисшая с подбородка, щекотала мальчику лицо: он понял, что это просто каменный баран, и притом совершенно напрасно: Каменные Бараны — это была знатная ветвь горного клана, и не было здесь ничего нарицательного. Мокрый ткнул нос в примёрзшее тело, копытцем ударил, прыснув в солнце алмазами ледяными, фыркнул, из передника, которым он был опоясан, достал узкий, звенящий нож, серповидный. Мелодично пропело лезвие в ясном воздухе, когда углубил его в мальчикову шейку:
— Летняя нечисть: вот я, вот я…
И мальчик успел увидать только морду да шерстистое копытце, отрывающее его ото льда, да мелодично поющее у глаз лезвие, входящее в горло; как уж рубинная дорожка весёлой змейкой побежала по леднику; скоро в копытцах Барана оставшаяся головка повернула глаза к туловищу, улетающему в провал, когда грянулось оно об утёс и ручонками и ножонками уцепилось за ледяную сосульку. И выпрямилось безглавое тельце, пробираясь в ущелье, красным пеньком нежной шейки своей зияя ввысь. В плетёную корзинку Баран бросил голову, как тяжёлый, созревший плод, скачком на уступ взвился, где горная мечтала малютка, мордой к беленькой приложился ручке, оставив на коже мокрый след, плетёной крышкой закрытую корзиночку подал:
— Вот тебе, деточка, большая ягодка, только не открывай её: отдай повару; он уж сумеет тебя усладить.
Сидели и вели речь. Сказку блеял Баран. Иногда подымал свою голову Водяной Грохот, пыхтел на рассказчика:
— Постой, братец, дело было не так.
Но бессильно клонился в пену и фыркал Баран:
— Совсем одряхлел старик: забывает горные заветы.
Вдруг зеркало разлетелось водопада, и оранжевая борода, вися на изношенном лице королевском, вместе с изношенным лицом бросилась из отверстия. А там вышел и сам король, подобрав мантию при содействии гнома, чей мёртво изжёванный, как пергамент, лик пытливым оком стрелял в окрестности. Стояли, обсуждая положение вещей. Король раздавил ярые сливы губ на руке своей дочки. Нежностям повелителя улыбались и кузнец, и Баран нежно:
— Ах, да любовное сердце! Ах, да повелитель!
Вынув из кармана передника запечатанный конверт, подал Баран пакет кузнецу и гному (король не владел грамотой, но горами), и кузнец, гном (он же горбач) разбирал по складам, вереща, начертания. И вот король громыхнул:
— Они поплатятся.
И брови короля — белые черви — переползли к переносице. И кузнец тонким голосом проверещал тоже:
— Они поплатятся.
— Они поплатятся, — повторили горы, и где-то вдали, вдали от высей к низям, лавинный пробежал шарик.
Прочитанная грамота была донесением лазутчика, имевшего смелость спуститься до самых болот, и у самых болот, у их мокрых грудей зелёных, подслушать козни Жара, замышлявшего поход в горы. В донесении говорилось о бесчисленных дружинниках, находившихся в пути, о завоевании подножных городков. Сообщалось и то, что болотный огонь развеян не над одной ратушей, и то, что есть надежда без боя овладеть сокровищем короля — королевной — и заразить её смертью. Взял король на руки дочку, позвал Барана, вытянул ему шею, на эту шею посадил дочку, дал в руку завитой рог и ей сказал:
— Держись крепко.
Сказал и Барану:
— Ты — летун по горам: лети к замку с моим сокровищем.
Оторвал ледяную сосульку у серого камня, дочке дал и сказал:
— Соси, дочка.
Волосатые копытца промелькали над носом повелителя, шикнули о зубья его короны (будто невзначай), унеслись в вышину. Король запрокинул голову. Запрокинул голову кузнец. Оба видели, как бросил прыжок ввысь Барана — бросил его на утёс, висящий над ними. Миг, и новый прыжок; миг, и новый, и новый. Ещё. И ещё. На утёс с утёса. В яром пропадал Баран скоке, умалялся и пропал.
Тут кузнец засунул два пальца в рот, да и свистнул: в ответ пришла городская депутация на голые камни просить у короля помощи. Два представителя Баранов сопровождали её и в мохнатых копытцах трезубцы сжимали. Между их ветвистыми рогами трепыхались широкие поля шляпы. Толстый горожанин обратился с речью к повелителю:
— Городской совет возложил на меня, владыко ледников, туманов и туч, передать тебе, что богатые горожане, полагавшие, будто ты — только древняя сказка, горько раскаиваются в своём неведении. Мы измучены лихорадкой; болотный огонь пожирает наши дома. Мы не знаем, что делать. Протяни же в низины лес твоих молний — уколи лезвиями безумцев. О, пусти шарик свой белый, свой лавинный, поющий шарик. И мы уж не скажем, что ты — преданье.
— Идите с миром.
И опустились в ущелье, сопровождаемые Баранами. Но кузнец сорвал с себя фартук. Он оказался в серебряных латах, двумя горбами выпиравшими грудь.
— Войска ожидают повеления. Эта дикая местность, — вскричал он, указывая на дымные утёсы и ледяные пики, — неприступная крепость, в чём ты можешь убедиться.
С этими словами он вынул серебряный ключ, всунул в едва заметную скважину, и ручьи, низвергавшиеся отовсюду, иссякли. Где текли серебряные нити вод, обозначился ряд чёрных окон с глядящими из них жерлами смертобойных снарядов.
— Вся эта горная местность низвергнет железо и огонь на головы восставшим. — И на диких утёсах вдали, вдали поминались отряды Баранов, вооружённых трезубцами. Они протяжно заблеяли на вечерней заре.
Привели трёх мохнатых псов, сопряжённых серебряными цепями. На густой серой шерсти жадные их торчали узкие морды. И лучились из пастей змейками красненькие язычки, облизывая сырые, чёрные носики. Были покрыты и лапы их и спины жёлто-бурой с чёрными полосами шерстью; уши торчали, глаза хитро ёрзали; между лапами свисала чёрная кожа, бесшёрстая: она натягивалась как перепонка, когда пёс кидался в воздух. Он носился, вися на перепонках, а длинный, пушистый волчий хвост мёл воздух.
Это были летучие псы.
Их привели к королю. И король, сбросив плащ, облёкся в пятнистую шкуру оленя. Возложил на власы он рогатую оленью морду и свистнул по воздуху мерцавшим копьём. Оседлав собакину спину, прижал загривок коленями. Собака бросилась над провалом и повисла в воздухе с королём. Стал король носиться над кряжами, припав рогоносной головой к шерстистой морде собачьей, — туда и сюда, туда и сюда, туда и сюда. Красная на жёлтую шерсть пролилась борода, заревом, краем бурного облака, вставшего между скал. Иногда поворачивал пёс морду: узенький язычок тогда лизал королевский нос и рычал. И лизала молния, и рычал гром; и опять молния и гром опять.
II
Королевна обнимала ручкой завитой рог бараний. Дикая её ужасала скачка. Но Баран её утешал:
— Не бойся, моя маленькая повелительница.
В другой руке она держала плетёную корзиночку, в которой бился ей поданный плод. Скоро галопом мчались они по леднику: в его зеркале опрокинулось небо и головка малютки из-за ветвистых рогов, и сам опрокинутый в зеркале чужак. Ослепительное царство звонкого льда открывалось направо, открывалось налево. С гребня на гребень прыгал Баран, перенося её над облачными ручьями. Отовсюду бросились красные отблески, всё зажгли; даже коричневое лицо Барана казалось нежным, казалось розовым, когда смехотворный, блеющий лик повернул он к королевне.
— Смотри — всё красно, всё ясно. Тысячи красных крыл бьются о ледники. Вон и там. Вон и там. Это — вечерние птицы: летят они, летят, уносят день.
И день, унесённый красными птицами, ночь сменяла. Месяц встал червонной скалой, и червонные легли на ледник. И увидели под ногами смехотворную спутницу — Тень.
Где-то сбоку обезглавленный мальчик выше возносил красный пенёк шеи, тащась на леднике. Его не заметили. Только из плетёной корзинки в руках королевны забился ей поданный плод, и нежное, точно птичье, раздалось пение:
— Ещё отмёрзну я.
Но Баран отобрал у неё плетёную корзинку, приподнял крышку, фыркнул носом и закрыл её вновь.
И они мчались. И показался замок над ужасной пропастью, закрытой тучей, чтобы нежное сердце королевны не билось при виде низин. Чёрные тени их прыгали и ломались за ними вслед на ледниковых рёбрах. Серые стены замка сливались с ночью.
Передвигались рубинчики. Это ходили фонарики, несомые сторожами, богомольно запахнутыми в алое. Дряхлая, словно сухая лилия, рука аленького старикашки жеманно подбирала складки бесшумной мантии, сбегавшей с покатых, точно перешибленных плеч. Другая рука самоцветный качала осколок большого рубина бережно и покорно. Над осколком рубина висело дряблое, дряблое старикашкино лицо. Столько было тут их, сколько бегающих огонёчков. Бесшумно шныряли старики здесь и там, пробегая по стене от бастиона к бастиону. Собирались в стаи, будто красные мыши. Глаза их не видели даль, но прилежно все они нюхали.
Подъёмный мост опустился. Два старичка встретились. Две руки с двух бастионов протянулись. Два рубина продрожали над королевной, покрывая кровью лучей. Скоро ночной старичок держал малютку за руку, перешучиваясь с Каменным Бараном. Баран проблеял прибаутку в ушную раковину старичка, и стыдливо заалело мёртвое лицо, и стыдливо старик залился хохотом, личико в мантию укрыв:
— И-хи-хи… И-хи-хи…
Вёл ребёнка по башенному краю, чтоб оттуда провалиться во внутренние покои. Девочка видела, как Баран скакнул в бездну, возвращаясь обратно. Его месячная тень на ледяной пролетела стене утёса. Сам Баран во мгле исчез, но, следя за рогатым отражением, можно было видеть, как тень ударилась об утёс эластичным рогом — внизу, внизу — и, подскочив на сажень, снова ногами ударилась. Ночь была ясна. Старички собирались на стенах в красные стаи. Как встревоженный писк, тонкие голоса их будили молчание высей. Все знали, что внизу идёт бой. Гром то поднимался к высям, то убегал в глубину: враги то взбегали, то ниспадали.
Уложили деточку в постельку, обложили горностаевым облачком. Лунные струны тогда натянулись от пола к окну. Аленький старикашка пришёл баюкать. Он касался лилейным пальцем месячных струн (то одной, то другой), извлекая вздохи. И деточка вспоминала замерзающую деточку. Деточка к деточке тянула ручки. И тогда из окна, будто он проходил с луной зеркальным взглядом, из плетёной корзинки в углу раздавался тонкий звонок колокольчика:
— Сестра, сестра.
И аромат лилейных звуков орошал сухие щёки аленького старикашки крупными перлами. И она шептала:
— Он вернётся, вернётся.
Но аленький старикашка сладко корчил ей рожи:
— Да, король: он вернётся, вернётся.
Но аленький старикашка цеплялся за лунные струны: их оборвал и с собой унёс.
Утром на сером башенном теле выдавили кровяную каплю. Это королевна выбежала из покоев: простирала руки и звала брата. Белокудрая, градодарная голова облачного гиганта лазурным, как пролёт, оскалом рта, ниспадая, оборвалась над королевной, но она сказала:
— Это облачный наёмник: он сейчас уплывёт.
Но аленький старикашка шептался с аленьким старикашкой о том, что громовое войско — болотного происхождения и что оно начинает ниспадать в низины, стремясь холодным потоком слёз припасть к зелёной груди родимой. Но королевна призывала своего брата, и громовой наёмник бросил ей молниевую усмешку:
— Он вернётся: он наш. Он придёт за своей головкой.
К вечеру снегокудрая туча ослепительно всклубилась. Гребень ояснился ползучим червонным золотом. Приглядевшись, можно было заметить, что это отряды солнечных всадников, возвращаясь с похода, узкой грядой протянулись по гребню. И, когда проехала их золотая вереница, край тускнел снегокудрой тучи.
Королевна пошла вкушать плод, поданный ей Бараном. Открыла корзинку: на неё мертво́ уставилась посиневшая голова. И она целовала уста. И мёртвые уста впились в неё горьким ядом, горькой, сладко запевшей тоской. Она вспоминала то, чего никогда не помнила: как злой горный король напал на мать её снежной метелью. Она замышляла побег, но аленький старикашка, высунувшись из двери, с ужасом отнимал плод воспоминаний — мёртвую брата головку:
— И-хи-хи: это горький плод, обманно-сладкий.
Крепки были стены замка: не одолеть их тому, кто раз вознесён! Королевна ходила вдоль замка и ощупывала потайные ходы, потому что ворота там были заперты. И ходы не открывались, только один ход открылся. И она выходила из стен, звала брата:
— Иди: ты ещё отмёрзнешь.
Тогда показалось туловище ребёнка. За утёс оно ручонками цеплялось крепко. Королевна взяла за руку обезглавленного брата, гладила запекавшийся шейный пенёк:
— Пойдём ко мне: я отдам тебе головку, мы уйдём: злой король останется без сокровища.
Тщетно искали они головку брата: аленький старикашка отдавал её псам. И жалобно обезглавленный о грудь её тёрся шейкой, ручками щупал ей горло, точно силясь сказать:
— Отдай головку: она моя. Отдай.
Они вышли на террасу замка, и королевна скликала облака; она снимала с них древнее заклятие, приглашала вернуться в низины, обнимая безглавого брата.
Что-то шлёпнулось с высей на бастион, это был горный король. Он из синего, синего воздуха ниспал на летучем псе в пятнистой шкуре оленя: бросил копьё, и жалобно оно прозвенело на каменном полу. Аленькие старички окружили его, а он говорил, что реки внизу вышли из берегов и старик Бурун в серебропенных латах струнным срезает мечом деревни, охваченные болезнью.
— Узнают теперь, сказка я или нет.
Но сбоку вскочил облаковый гигант, грохнув в уши проклятие, когда ниспадавший лазурный рот, скалясь, показал язык зарнице. Ватой король уши заткнул и сказал:
— Это наёмник: он пьян, он уйдёт.
Но жалобно старикашки лики свои клонили, потому что наёмник не уходил. И король спустился во внутренние покои, стараясь казаться спокойным.
— Неужели измена? Облачные гиганты служат горным моим интересам: они не помнят о своей родине болотной.
Старикашки с королём коротали вечер, проливали кровь из рубинов, вознеся их лилейными дланями. И выл одинокий пёс на вершине башни, потому что окрестность взметнулась бурными, дымовыми глыбами: стояли гиганты, гремевшие о своей болотной родине. Иногда облаковая голова диким комом приваливалась к террасе, крича громом, что конец горному царству. И там на самом высоком бастионе безголовый брат отнимал у сестрицы дивную её озарённую головку:
— Отдай, отдай мне моё, — мелодично пропело лезвие им ощупанного ножа, уходя в шейку дитяти: и когда отделилась головка сестры, безголовый брат подал её в облака, и там восходила она месяцем дивным и ясным.
Красавец-месяц проливался лучами в горах и равнинах, заглянул в окно, где король, обречённый на гибель, коротал последнюю ночь. Он видел, что сокровище его в руках восставших, потому что гиганты дымовыми руками вознесли голову дивной красавицы. Казалось, что ясный месяц засверкал на башенном выступе и уплыл в небеса, когда безголовые детские тела стояли на башне с протянутыми к небу ручками.
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru