Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Нынешний выпуск "Однажды 200 лет назад" - юбилейный. Да, распрекрасные судари и сударыни мои, уже 50 месяцев кряду мы с вами становимся свидетелями того, чем и как живёт Империя и самые интересные исторические персонажи, её населяющие, - те, отслеживая жизненные перипетии которых, можно составить себе представление об Отечестве двухвековой давности. Ведь "Россия, это, брат, мать наша!" - как бесхитростно, но удивительно ёмко любил говаривать один из героев "РУССКАГО РЕЗОНЕРА" - граф Пётр Александрович Толстой, да... Верно, вы уже заметили, что канал - в силу различных причин, а более всего - из-за мрачных предположений автора по поводу будущности любимого детища - переживает не самые лучшие времена, однако же расстаться с "Однажды 200 лет назад", ставшим уже если не визитной карточкой "РУССКАГО РЕЗОНЕРА", то как минимум его константой, решительно не в моих силах. А потому - продолжаем...
"Продолжаем" - в данном случае - никак не фигура речи, ибо, читая февральские письма брату москвича Александра Яковлевича Булгакова, мы именно что продолжаем следить за здоровьем князя Петра Андреевича Вяземского, которое после смерти сына месяц назад продолжает вызывать самые серьёзнейшие опасения. Князь подвержен нервической горячке, он утратил интерес ко всему, и - что хуже всего - вовсе перестал спать, что, как мы понимаем, в его положении лишь усугубляет вопрос о самой его жизни.
Ещё 10-го и 20-го февраля князь вскользь упоминается Булгаковым в числе бывших на званых обедах у Жихарева и у Щербатова, более того, 10-го февраля Вяземский даже "склонил их обедать сегодня у него", но 21-го Булгаков пишет Константину: "Слышал я, что Вяземский очень занемог; видно, со вчерашнего обеда". 24-го автор сообщает:
- "Я ездил теперь нарочно к Вяземскому, чтобы тебе сообщить, что узнаю о нем. Княгиня вышла ко мне; только что было стали говорить, как больной, узнав, что я тут, велел мне к себе войти. «Здравствуй», – сказал он. Мне казался удобный случай прибавить ложь. Я ему рассказал, что было вчера вечером у Пушкиных и какое все принимают участие в его выздоровлении. Он вздохнул. Между прочим, Аннет Акулова, большая его фаворитка, говоря со мною о нем, плакала. «Поезжайте, – говорила она, – мой милый Булгаков, к больному завтра, целуйте руки княгине, молите ее назначить консультацию, пока болезнь не стала опасной, молите самого больного, ежели его увидите». Это имело хороший успех: ужо будет консилиум. Ванная вчерашняя не сделала добра большого; вечером опять ставили пиявки, от коих сделалась ему дурнота, но он очень был доволен сим. «Чувствую силу необыкновенную, которая меня мучает, мне хотелось бы, чтобы меня ослабили», – говорит он. Я вижу все признаки нервической горячки с воспалением, а он сам опасается гнилой; спрашивает у княгини: «Ты не боишься, чтобы пристало к тебе?» И чтобы испытать ее, велел ей ночью лечь возле себя, брать ему руку. Я, зная это, как вошел к нему, взял его за руку и сказал: «Все прекрасно, у вас ни озноба, ни жару болезненного, ваша рука такова, какой и должна быть». – «Так нет жару?» – «Я не нахожу». Взгляд его мне не нравится; есть что-то дикое, и красное пятно на правой щеке; лежит на диване в халате, часто встает, особливо ночью, и твердой ногою ходит по комнате. Вот пять суток, что он не спит. Он никого видеть не хочет, кроме Скюдери (лечащий врач - "РРЪ") и княгини. Он потребовал под слово чести, чтобы дали ему опиум, дабы вызвать сон, ему отвечали: «Опиум для вас все равно что яд». Больной как будто боится всякого лица, кроме сих двух; этим утром виделся недолго со своими детьми, и без умиления и явного удовольствия. Минуты через две сделал знак рукой, чтобы мы ушли... Его положение очень меня озабочивает, ибо, по-видимому, ванны, пиявки и шпанские мухи не помогли. От чего же ожидать кризиса? Что-то скажет консультация? Княгиня имеет силу сверхъестественную и совершенно все одна за ним ходит. Никого не принимают. Я сказал больному, что получил от тебя «Онегина». – «И мне прислали», – отвечал он...
И в завершение - грустный вердикт, более похожий на осторожную предэпитафию прожившему 32 года Вяземскому от успешного чиновника и светского человека. Рюриковичу, умудрившемуся поссориться с Императором, богачу, "прокипятившему" (выражение самого князя Петра) в юности полмиллиона. Аристократу одной из лучших фамилий - без карьеры и перспектив, якшающемуся ныне невесть с кем (подразумеваются Толстой-Американец, Пушкин-младший и теперь ещё вот - купчишка Полевой с "Московским телеграфом")...
- "... Ох, жаль мне Вяземского душевно; все имел, чтобы быть счастливым: ум, прекрасную душу, молодость, богатство, имя, – все пошло не в прок"
Традиционно - особенно после упоминания о "Евгении Онегине" - следовало бы нам отправиться в Михайловское, но... не станем торопиться. Ведь у нас появилась возможность вспомнить о милом и, своего рода, знаковом для читающей России человеке - издателе "Русского вестника" Сергее Николаевиче Глинке (кто помнит - персонаже завершенного этим январём цикла "Что читали 200 лет назад?") и о Николае Михайловиче Карамзине. В своём письме к недавно назначенному на этот пост министру просвещения адмиралу Шишкову последний хлопочет о пенсии Глинке. Более того, мы узнаем и об уже свершившемся добром деле историографа - оплате казною долга Глинки перед типографией. Авторитет Карамзина при Дворе столь велик, что отказать ему, думается, вряд ли кому по силам - тем более, что дело-то и впрямь - благое, да и само имя Глинки ещё лет десять назад что-то, да значило!
- Милостивый Государь Александр Семенович! Сердечно радуясь, что Ваше высокопревосходительство благоволили исходатайствовать 6000 р. Г<осподину> Глинке, издателю "Русского Вестника"2 и "Российской Истории", для заплаты его долга в типографии Московского Университета, осмеливаюсь, без его ведома, убедительно просить Вас о довершении благодеяния, которого он достоин своим трудолюбием, чистою нравственностию, редким добродушием и крайнею бедностию, будучи отцом многочисленного семейства и не имея никакого дохода, кроме скудной платы от книгопродавцев за его сочинения. Он уже более двадцати лет пишет для публики, начинает стареться, и если перо, от изнеможения сил, выпадет из его рук, то жена и семеро детей останутся без куска хлеба. Нельзя ли сделать милость, доложить Государю Императору о всемилостивейшем пожаловании пенсии этому в строгом смысле доброму человеку, автору полезному и благонамеренному, так, чтобы она, в случае его смерти, могла производиться и бедному его семейству? 1000 или 1200 рублей были бы достаточны для того, чтобы он мог без ужаса думать о будущем и спокойно трудиться до конца дней своих. Примите уверение в истинном высокопочитании и преданности, с коими имею честь быть, Милостивый Государь! Вашего Высокопревосходительства покорный слуга Николай Карамзин
Карамзин, без сомнения, мог бы и сам хлопотать перед Государем о Глинке, но... это не в его принципах. Лучше сделать это через других, т.е. "специально обученных людей", лишь натолкнув их на нужную идею. Мы помним, каких, наверное, душевных терзаний доставила Николаю Михайловичу, женатому на сводной сестре Петра Вяземского, просьба родственника поговорить с Александром насчет продажи в казну его имения. Оххх!.. И уж, конечно, вспоминается аккордно выданная Ростопчиным Глинке в лихую годину Отечественной войны гигантская сумма в 300 тысяч рублей - на издание крайне нужного тогда и мегапатриотичного "Русского вестника", которая вся до копеечки была возвращена Глинкою. Это вот как?.. Пришло время неблагодарному Отечеству воздать должное своему верному сыну и помочь ему хоть малою толикою того, что он сделал для него - когда был востребован и даже необходим. И кому же, как не самому близкому ко Двору "литтератору" и самому главному глашатаю "русского следа" в Истории, не попросить за него?
А 10 февраля 1825 года ближайший друг Пушкина - один из немногих, с кем поэт поддерживает из Михайловского регулярную связь - Антон Дельвиг подает прошение на имя... полное титулование будет ниже... об отпуске. Он собирается навестить псковского изгнанника - вторым после давешнего январского Пущина. По всему свидание друзей сходится на марте, но... не станем спешить. Ведь когда имеешь дело с "ленивцем" Дельвигом, время обретает... несколько иные, несвойственные ему качества.
Его превосходительству
господину директору императорской
Публичной библиотеки,
тайному советнику и
кавалеру
Алексею Николаевичу Оленину
от служащего при императорской
Публичной библиотеке, помощника
библиотекаря, титулярного
советника барона Дельвига
ПРОШЕНИЕ
По домашним моим делам я имею надобность отлучиться из С. -Петербурга в Витебск. Посему и прошу ваше превосходительство уволить меня в отпуск сроком впредь на двадцать восемь дней и снабдить меня об увольнении надлежащим свидетельством.
Титулярный советник
барон Антон Дельвиг.
Февраля 10 дня 1825 года.
Резолюция А. Н. Оленина:
Выдать г-ну барону Дельвигу билет на 28 дней.
А тем временем повзрослевший за полгода столичной жизни Лёвушка Пушкин пишет к соседке поэта - тригорской П.А.Осиповой:
- "...Приближается весна; это время года располагает его к сильной меланхолии; признаюсь, что я во многих отношениях опасаюсь ее последствий. Дельвиг собирается к нему в течение этого месяца; это будет для него, конечно, большим развлечением, но тем не менее лишь кратковременным..."
Покружим ещё немного вокруг Михайловского и мы - но пока что в изрядном отдаленьи. Помните в прошлом месяце мы коснулись личности умствующего племянника Ивана Ивановича Дмитриева - средней руки сочинителя и злобного критика пушкинской поэзии. В феврале в очередной книжке издаваемого Каченовским "Вестника Европы" появляется глубокомысленнейшая статья за подписью некоторого "Юст Веридикова" (вот же заумственный выверт!) "Мысли и замечания", в которой автор (он же М.А.Дмитриев) обрушивается вроде бы на безымянные новомодные поэтические сочинения, а на самом деле явно метит в...
- "... Сколько смешны ненавистники словесности, столько забавны мнимые обожатели ее. «Вот дарования, вот успехи!» — кричат поклонники рифм и стихотворных безделок и затягивают на разлад шальную кантату. Между тем как люди благонамеренные трудятся во всю жизнь свою, собирают истины, как пчелы мед, жертвуют мудрости благами жизни вещественной, мнимые уставщики вкуса даже не ведают и не осведомляются, есть ли такие люди на свете: они ищут случая повергнуть венок свой к стопам рифмача или томного воздыхателя... Заметьте, что есть два рода словесников; не смешивайте одних с другими и помните, что между ними нет ничего общего... Истинный литератор не решится издать в свет сочинения, из которого ничего больше не узнаете, кроме того, что некто был взят в плен; что какая-то молодая девушка влюбилась в пленника, который не мог полюбить ее взаимно, утратив жизни сладострастье, и, наконец, что та же девушка освободила его и сама утопилась. Стихи, которые с таким жаром называют музыкою, для потомства и даже для современников не значат почти ничего; а истина, которую писатели ученые представляют в лучезарном свете, была и будет спасительна для рода человеческого... Весьма ошибаются, кои думают, будто бы можно заниматься словесностию, не имевши ни правильного образа мыслей, ни привычки упражняться в науках. Поле словесности было бы похоже на кладбище, если бы мелькали на нем одни сверкающие метеоры"
Любопытно - человеком "благонамеренным,", что "трудится всю жизнь свою", жертвуя "мудрости блага жизни", "Юст Веридиков", верно, почитает себя? И уж конечно, избранная им живая мишень не имеет "правильного образа жизни" - иначе точно не угодила бы из одной ссылки в другую. Упомянутый Дмитриевым "метеор" сегодня невольно вызывает ассоциации с "метеоризмом" - правда, лишь словесным, - недугом, которым автор сего критического пассажа явно давно и безнадёжно терзается. А при определении "благонамеренный" припоминается... некоторый орган, который остроязыкие и не всегда держащиеся в переписке правил приличия шутники Пушкин и Вяземский именно так и называют.
Впрочем, бог с ним, с племянником!.. Трудно в это поверить, но только что вышедшую первую главу "Онегина" далеко не все восприняли с восторгом - даже из людей куда более с современной точки зрения "приличных" и достойных двухсотлетней памяти. Взять, к примеру, Языкова - поэта не только весьма достойного, но и - более того - удостоенного приязни Пушкиным. "Я не желал бы сочинить то, что знаю из Онегина". А позже - и вовсе: "Онегин мне очень, очень не понравился" Наш недавний знакомец - друг Боратынского, адъютант Закревского поручик Путята, пребывающий в феврале в Москве и страдающий от страсти вдали от прекрасной Аграфены, оставляет более развернутый отзыв:
- "„Ах ножки, ножки!“ Но за эти ножки достанется Пушкину от оскорбленного самолюбия наших соотечественниц... Тех великих и глубоких мыслей, того верного познания сердца человеческого, сильной душевной мрачности, даже той нежной чувствительности, которая местами вырывается у Байрона, мы не находим у Пушкина, особенно в Онегине. В самых чувствах любви у сего последнего мы видим только что развращенное, доказывающее, что он истинно не постигал сих чувств, которые в его сочинениях являются одними порывами бешеного желания..."
Сейчас нам сложновато это осмыслить хоть со сколь-либо серьёзной точки зрения, но... Восприять "Евгения Онегина" под таким углом, как смог увидеть (точнее - НЕ увидеть!) весьма неглупый, довольно образованный и тонко чувствующий Путята - это ж умудриться надобно! А вот - умудрился.
Гораздо благоразумнее поступил Булгарин, в своей "Северной пчеле" заключив весьма расплывчатую рецензию на первую главу так:
... Опасаясь попасть в список кривотолков и не надеясь попасть на прямой толк, если станем судить о целом по малой его части, отлагаем рассмотрение сего стихотворения до будущего времени
Крайне, кстати, интересно мнение самого Пушкина о Фаддее Венедиктовиче - как это сейчас бы назвали - "по состоянию на февраль 1825 года". В письме брату Льву поэт отзывается о Булгарине вот так вот... неожиданно:
- "... Ты спрашиваешь, зачем пишу я Булгарину? потому что он мне друг. Есть у меня еще друзья: Сабуров Яшка, Муханов, Давыдов и проч. Эти друзья не в пример хуже Булгарина. Они на днях меня зарежут — покамест я почтенному Фаддею Бенедиктовичу послал два отрывка из «Онегина», которых нет ни у Дельвига, ни у Бестужева, не было и не будет... а кто виноват? всё друзья, всё треклятые друзья"
Шутка, конечно, но даже находясь в пароксизме самого жесткого приступа сарказма Пушкин не стал бы именовать "другом" в тот год, скажем, Александра Раевского или бывшего "арзамасца" Северина, испугавшегося годом ранее по приезду в Одессу пустить опального поэта к себе в гостиничный номер. Да и сам Булгарин ещё не тот, коим сделается буквально спустя каких-то десять месяцев - он ещё вполне себе либерал, запросто вхож в круг Рылеева и Бестужева, да и до известных "журнальных войн" есть ещё какое-то время...
А сам Пушкин тем февралём занят... хозяйством, произведя в Михайловском небольшую революцию. Оставленная родителями управлять имением Роза Григорьевна "не оправдала доверия", а на поверку оказалась попросту мелкой воровкой.
- У меня произошла перемена в министерстве: Розу Григорьевну я принужден был выгнать за непристойное поведение и слова, которых не должен я был вынести. А то бы она уморила няню, которая начала от нее худеть. Я велел Розе подать мне счеты. Она показала мне, что за два года (1823 и 4) ей ничего не платили (?). И считает по 200 руб. на год, итого 400 рублей. — По моему счету ей следует 100 р. Наличных денег у ней 300 р. Из оных 100 выдам ей, а 200 перешлю в Петербург. Узнай и отпиши обстоятельно, сколько именно положено ей благостыни и заплачено ли что-нибудь в эти два года. Я нарядил комитет, составленный из Василья, Архипа и старосты. Велел перемерить хлеб и открыл некоторые злоупотребления, т. е. несколько утаенных четвертей. Впрочем, она мерзавка и воровка. Покамест я принял бразды правления
Ладно ещё - воровать, кто ж на Руси не ворует? (Хоть, откровенно признаться, крысятничать в и без того запущенном в смысле доходности Михайловском - грех великий!) Но вот притеснять Арину Родионовну - это уж Роза Григорьевна палку явно перегнула. За что и поплатилась глобальной разборкой её деятельности, приведшей к бесславному изгнанию восвояси. Поделом!
Мы тем временем не забыли - какой год на дворе?.. Вот-вот. Что же происходит в стане заговорщиков февралём 1825-го? Представьте - ничего. Конкретного, разумеется. Планы всё строятся, пишутся и... рушатся. К тому времени членами Южного общества сочиняются планы "Бобруйский" и "Белоцерковский", но из-за почти открытого противустояния лидеров - Пестеля и Муравьева - единства среди главных идеологов нет ни в январе, ни в феврале, ни - забежим много вперёд - значительно позже. Особенно этими зимними месяцами разногласия обостряются в "польском вопросе". Ещё осенью Муравьев и Бестужев-Рюмин от Васильковской управы самостоятельно сносятся с Польским Патриотическим обществом, настаивая на том, чтобы при начале восстания поляки арестовали и убили в Варшаве Великого Князя Константина. В январе, не пригласив туда ни Муравьева, ни Бестужева-Рюмина, представители Южного общества встречаются в Киеве, где разрабатывают альтернативный план по "польскому вопросу", который и предъявляется в феврале Пестелем Муравьеву. Последний, разумеется, новый план категорически отвергает и оставляет за собою право действовать "в деле" на собственное усмотрение... Впрочем, сильнее окажутся именно "васильковцы": их второй "Белоцерковский" план будет принят Директорией Южного общества и согласован с "северянами". А непосредственно сама активность по нему намечена... на лето 1826-го. Теперь становится понятно - каким громом посередь солнечного дня оказалась смерть Александра Павловича, и до какой степени сумбур она вызвала среди мирно дожидающихся следующего года заговорщиков. "Когда в товарищах согласья нет..."
Сегодня, пожалуй, мы добавим в нашу летопись некоторую новацию, и попытаемся совместить финальную стихотворную виньетку с музыкою. Ведь по даже самым дальним закоулкам Империи продолжает торжественное шествие романс Верстовского на стихи Пушкина "Чёрная шаль" - несомненный тогдашний "хит". Премьера его состоялась больше года назад, но, конечно же, учитывая нашу бескрайность, можно предположить, что и в феврале 1825-го "баллада" (как тогда называли "Шаль") была невероятно популярна. Как писал Полевой уже в 1824-м - "в деревнях поют... "Черную шаль"! Не думаю, что кто-нибудь дослушает хотя бы треть (более 10 минут всё-таки), но изрядное представление о тогдашних вкусах составить вполне возможно.
Таким - или примерно таким - увиделся мне февраль 1825-го, а уж хорош он был или плох - решать всяко не мне, я - всего лишь скромный собиратель и огранщик драгоценностей, щедро рассыпанных по отечественной Истории.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу