Продолжение воспоминаний бывшего гвардейского сапёра Владимира Ивановича Фелькнера
10-го мая 1831 года, утром, 2-я гвардейская дивизия потянулась на соединение с 1-й по проселочной дороге, в сыпучем песке которой вязли обозы, в особенности артиллерийский резерв, который был конвоирован лейб-гвардии Финляндским полком с саперами.
Остановившись на ночлег, дивизия простояла весь следующий день, вследствие полученного накануне вечером от фельдмаршала Дибича (Иван Иванович) известия, что "он с главными своими силами направляется форсированными маршами, чтоб атаковать польскую армию во фланге".
В то же время стало известно, что последняя, во избежание готовившегося ей удара, начала вечером 10-го мая, отступать от Тыкоцина к Руткам. До полудня поляки, в ребяческом самообольщении, шумно ликовали в Тыкоцине и даже справили торжественное богослужение по случаю мнимого освобождения отчизны; а теперь думали только о том, как бы избегнуть решительного поражения со стороны русских, угрожавших им нападением с фланга и с тыла.
Выступив, 12-го мая рано утром, наши сапёрные роты перешли реку Нарев у Желтков, исправив мало поврежденный у этого селения мост, близ которого стоял деревянный крест над свежей могилой подпоручика барона Криденера.
От Желтков следовали до Тыкоцина по правому берегу Нарева, на котором беспрестанно натыкались на остатки польских бивуаков. В Тыкоцине заметен был общий упадок духа и уныние в жителях, которые, как говорят, с такой радостью встретили своих родичей при вступлении их в город.
Застрельщики лейб-гвардии Финляндского полка заметили дом, из которого был произведен выстрел, смертельно ранивший подпоручика Теслева, и даже указывали на стрелявшего из окна ксендза, но за недостатком ясных улик, невозможно было признать этого изувера действительно виновным.
Сделав в этот день 44 версты, при постоянном исправлении дорог, мостов и плотин, роты, прибыв к селу Менженин, расположились на ночлег в прекрасном саду помещичьего дома, а на другой день, выступив на заре с лейб-гвардии уланским и гусарским полками и 8-ю конными орудиями, под начальством генерала графа Ностица, сапёры, проработав целый день, при сильной жаре, и сделав переход в 45 верст, прибыли к вечеру в село Якацу, где у разобранного нами 5-го мая и вторично разрушенного поляками, при отступлении их на Остроленку, моста, генерал граф Ностиц, настигший их арьергард, обменивался с ним несколькими выстрелами.
Едва саперы успели вновь исправить этот мост, как к нему стал подходить авангард наших главных сил, под начальством генерала Берга. В то же время прибыл к мосту фельдмаршал с большой свитой, и, подъехав к саперам, был радостно приветствован громкими криками "ура!".
Генерал граф Ностиц, преследовавший с гвардейской кавалерийской бригадой поспешно отступавшего неприятеля, соединился у Пысков с главной армией, в состав которой поступил теперь весь гвардейский корпус.
Фельдмаршал, с главными своими силами из Седльца перешел 9-го мая реку Буг и на следующий день направился в местечко Нур, где разбил занимавший то местечко польский отряд, под начальством генерала Лубенского (Томаш), и заставил его отступить на Замбров.
Из Нура Дибич направился на соединение с гвардией и поздно вечером прибыл в село Пыски, где и расположилась его главная квартира. У той же деревни, в ночь с 13-го на 14-е мая, на один переход впереди гвардейского корпуса, бивуакировали и обе сапёрные роты, прошедшие в продолжение трех дней 105 верст, при сильной жаре, работая на каждом шагу при исправлении дорог, гатей и мостов, разрушенных поспешно отступавшими поляками.
Когда мы, бывало, к вечеру, сильно утомленные, подходили к гвардейским уланам и гусарам, расположенным уже на бивуаке, они, смеясь, повторяли нам пословицу: "куда конь с копытом, туда и рак с клешней".
14-го мая, на рассвете, обе сапёрные роты выступили с бивуака и следовали за гвардейскими легкими кавалерийскими полками, под начальством генерала графа Ностица (Григорий Иванович), до села Замостье, куда в одно с ними время прибыл и авангард главной армии, под начальством генерала Берга (Федор Федорович).
Оба генерала, со своими войсками, составили теперь общий авангард всей русской армии, командование которым фельдмаршал поручил генерал-адъютанту Бистрому (Карл Иванович). Гвардейская кавалерия двинулась вперед, вправо, и мы скоро потеряли ее из вида, а вслед за нею выступил и генерал Берг с двумя гренадерскими полками (Екатеринославским и 3-м карабинерным), одним армейским гусарским полком и 8 орудьями.
Утро было прекрасное, но уже наступал сильный жар; саперы подвигались за авангардом по утомительной песчаной дороге, как вдруг послышалась сильная канонада, по направлению к Остроленке. Когда роты входили в лес, в нескольких верстах от Остроленки, подскакал к ним армейский адъютант, с прискорбным известием, что генерал Шильдер (Карл Андреевич), вызвавшийся, по близкому знакомству своему с местностью впереди Остроленки, направлять наши атакующие колонны, ранен пулей в ногу.
Замойский лес нашли мы наполненным убитыми и ранеными гренадерами, всего более Екатеринославского полка; авангард генерала Берга, первый был встречен сильным ружейным и картечным огнём польского арьергарда. Было также много убитых и раненых поляков. Между ранеными и умирающими отыскали мы лежащего под деревом храброго командира нашего, которому пуля раздробила ступню.
Офицеры и солдаты с сердечным сожалением окружили сильно страдавшего от ран Шильдера, который, прощаясь с ними, очень скорбел, что был лишен возможности разделить с ними опасности и славу предстоящего кровавого боя.
По мере приближения нашего к Остроленке, учащенные пушечные выстрелы и громкие перекаты ружейного огня возвещали весьма жаркую схватку при атаке и обороне города, а клубы густого чёрного дыма свидетельствовали о том, что он горел. Когда мы к нему подошли, он уже был взят штурмом, и в 2 часа пополудни, войдя в него по трупам, загромождавшими улицы между объятыми пламенем домами, мы были остановлены на городской площади, также наполненной убитыми и ранеными русскими и поляками.
Здесь узнали мы, что незадолго до нашего прихода мост на сваях через Нарев у города был взят штурмом Астраханским гренадерским полком.
Поляки, при отступлении, успели снять с конца моста дощатую настилку, но это не остановило храбрых Астраханцев, которые, перейдя мост по переводинам, выстроились впереди его, дружно бросились в штыки, взяли два польские орудия, его обстреливавшие и принудили отступить прикрывавшие их войска. Поляки возобновили нападение, чтоб отбить отнятое у них орудие и отбросить Астраханцев за мост, но генерал-майор Мартынов (Николай Петрович) перешёл с Суворовским гренадерским полком наплавной мост, приспел к ним на помощь, и отбив нападение поляков, утвердился со своей храброй бригадой у поворота шоссе, которое, по своей возвышенной насыпи, послужило ей как бы бруствером против неприятельских выстрелов.
Жар на площади был почти невыносимый, происходя как от пылающих кругом городских строений, так и от палящего солнца. От времени до времени перелетали через наши головы ядра и лопались неприятельские гранаты. Громов орудий с многочисленных русских и польских батарей, расположенных по обоим берегам Нарева, был оглушителен.
Особенно громила неприятельские колонны батарея из 84 батарейных орудий поставленных левее моста и направляемых самим начальником штаба главной армии генерал-адъютантом графом Толем (Карл Фёдорович). На другой стороне Нарева кишел кровопролитный бой: Суворовцы и Астраханцы, утвердившиеся за шоссе, которым они укрывались, отбросили штыками наступавших на них в превосходных силах поляков и отняли у них два орудия, но положение этих двух геройских полков, которые только одни находились по той сторон Нарева, становилось весьма опасным, а потому генерал Берг, переведя еще два гренадерских полка (Екатеринославский и 3-й карабинерный) через наплавной мост, вовремя подкрепил их, после чего гренадеры, сражаясь как львы, совокупными силами отразили еще три нападения неприятеля.
В это тремя подъехал к саперным ротам генерал-квартирмейстер армии генерал-адъютант Нейдгардт (Александр Иванович) и приказал полковнику князю Вадбольскому немедленно назначить две команды рабочих для исправления обоих мостов чрез Нарев, свайного и плотового, на которые поляки в особенности направляли действия своих орудий для воспрепятствования переходу через них наших войск.
Я был назначен с командой на свайный мост, который, беспрестанно повреждаемый, был вскоре исправлен. Команда, назначенная на наплавной мост, прибыв к нему, застала его почти уже исправленным ротой Литовского сапёрного батальона.
Затем команды эта возвратилась к своим ротам на городскую площадь, где оставались до вечера. Через исправленные мосты переведены были, для усиления гренадеров, сперва остальные полки 3-й гренадерской дивизии. По той сторон Нарева русские и поляки дралась с остервенением. Последние делали отчаянные усилия, чтобы сломать русских и отбросать их за Нарев, но усилия их оставались тщетными и разбивались о геройскую стойкость наших войск.
Кровопролитнейший рукопашный бой кипел до 7 часов вечера, и через городскую площадь, на которой стояла саперы, беспрерывно проносили раненых, многих страшно изуродованных, в особенности из полков 1-й пехотной дивизии, которые дрались на славу и потеряли огромное число людей.
Храброму их дивизионному начальнику, генералу Мандерштерну (Карл Егорович), пуля раздробила нижнюю челюсть; почти такую же тяжёлую рану получил и храбрый командир 2-й бригады 3-й гренадерской дивизии генерал- майор Мартынов, из первых перешедший мост через Нарев.
Пленных приводили очень мало, что доказывало ожесточение с каким дрались противники. Генерал-адъютант Бистром, контуженный за мостом, по возвращении в город подъехал на площади к саперам и, после приветствия, долго оставался подле поздних верхом со своей свитой, не соглашаясь слезть с лошади.
В 7 часов вечера поляки открыли усиленную пальбу из орудий, оглушавших окрестность. В это время множество ядер пролетело через площадь, и несколько упавших на нее гранат многих поранили своими осколками. Мы узнали после, что это был последний отчаянный натиск поляков, причем начальник их артиллерии, полковник Бем, соединив до 12 конных орудий, подскакал с ними на самое близкое расстояние от наших войск, но наши батареи, расположенные на левом берегу Нарева, сосредоточенными выстрелами перебив у неприятельских орудий большую часть прислуги и лошадей, заставили их вскоре замолчать.
Пальба начала стихать и к 8 часам вечера, после 11-тичасоваго кровопролитного побоища, водворилась всеобщая тишина. В сумерки приказано было саперным ротам выйти из пылавшей еще Остроленки и расположиться на бивуак,в двух верстах за городом.
По приходе на место отправился я осматривать поле сражения за мостом. По обеим сторонам его и на отмелях среди реки, образующих песчаные островки, возвышались горы трупов, доказывавшие какой кровопролитный бой кипел на мосту, в особенности у города, когда его штурмовали Астраханцы.
Это было повторение знаменитой битвы при Арколе (1796). За мостом представлялось не менее потрясающее душу зрелище: версты на две низменность по сторонам шоссе, в особенности за его поворотом, была усеяна грудами мертвых тел, ранеными, оторванными членами, разломанным оружием, амуничными вещами, патронными ящиками и убитыми и ранеными лошадьми.
Всюду виднелись лужи крови, отовсюду долетали вопли раненых, которых не успевали подбирать и уносить для перевязок и ампутаций. Около фабричных строений расставлены были наши аванпосты от полков 3-й гренадерской дивизии, которая, по приказанию фельдмаршала, была усилена несколькими батальонами 2-й гренадерской дивизии. Усталые гренадеры, коим принадлежала, по праву, честь удержания поля сражения, развели уже огни, от которых доносился говор храбрых усачей, повествовавших друг другу о подвигах славного для них дня.
Пожар в городе был потушен одним егерским полком 1-й пехотной дивизии, на которую было возложено фельдмаршалом останавливать действие огня во время сражения, но из многих домов выходил еще густой дым, и всюду торчали обгорелые и полуразрушенный трубы. На главных улицах видны были остатки польских баррикад и еще лежали трупы убитых, которых не успели подобрать.
Все свидетельствовало об отчаянном сопротивлении поляков, защищавших город от натиска наших лихих гренадеров.
В особенности было это заметно у входов на городскую площадь и на кладбище у монастыря Бернардинок. Самый кровопролитный рукопашный бой происходил на оконечности улицы, ведущей к свайному мосту, около которого еще и теперь лежали большие груды тел русских и поляков, которые в схватке сталкивали здесь друг друга в реку.
Два костела, обращенные в госпитали, были переполнены ранеными, но еще не переставали проносить чрез город раненых поляков и наших, подбираемых с поля сражения. В числе жертв вчерашнего побоища было и несколько жителей города, между ними я видел молодую девушку, раненую пулей в спину.
Польской армии простыл и след; говорили, что она, в совершенном расстройстве, поспешно отступила, с наступлением ночи, по направление к Рожанам, и всем казалось непостижимым, почему фельдмаршал, чтобы вполне воспользоваться разгромом неприятеля, стоившим нам потоков крови, не приказал преследовать разбитую польскую армию, которую таким образом легко было окончательно истребить.
Если вчера вечером нельзя было это сделать, по причине наступления ночи и позднего прибытия к Остроленке 1-й гренадерской дивизии и дивизии гвардейской пехоты, то, что же мешало сделать это утром 15-го мая, особенно при избытке у нас кавалерии, состоявшей из нескольких свежих дивизий гвардейских и армейских.
Утверждали, что отважный и предприимчивый граф Толь настаивал на преследовании поляков, но не мог убедить фельдмаршала, который вторично, как и после Гроховского сражения, упустил благоприятный случай покончить войну. Посланы были, более для рекогносцировки чем для преследования, два казачьи полка, и этим все ограничилось.
Было грустно подумать, что кровопролитное Остроленское сражение, в котором с обеих сторон выказано было столько геройской отваги, хладнокровного мужества и самоотвержения, не повлекло за собою решительного разгрома польского восстания и окончания войны.
Героями дня из русских генералов несомненно были: граф Толь, Берг, Бистром, Мартынов и Мандерштерн; из польских генералов: Кицкий, Малаховский и сам главнокомандующий Скржинецкий (Ян), который, видя неуспех сражения, происшедший главнейшим образом от его нерешительных распоряжений в начале дела, бросался впереди атакующих колонн с ружьём в руке, ища смерти, чтобы не пережить поражения своей армии.
День 16-го мая также прошел в бездействии; причины его никто не мог себе объяснить иначе, как той же нерешительностью фельдмаршала, который имел способность составлять гениальные планы кампаний, но терялся при неожиданно возникавших препятствиях в исполнении их, и, умея побеждать, не умел пользоваться плодами своих побед.
В полдень этого дня он, в сопровождении великого князя Михаила Павловича, обходил пешком бивуаки гвардейских полков, и, подойдя к нашим двум ротам благодарил их за неутомимые труды и усердие, выказанные ими во всех последних делах против неприятеля, и при этом с особенною похвалой отзывался о деле 2-й минерной роты под Нуром.
Личность фельдмаршала не была симпатичною, и он не пользовался расположением ни офицеров, ни солдат, с которыми не умел говорить, не владея свободно русским языком.
Потеря наша в Остроленском сражении, по собранным сведениям, доходила: убитыми до 900 человек, ранеными и без вести пропавшими свыше 1700; штаб и обер-офицеров выбыло 165, из них убито 40. Замечено, что раны русских были более от пуль; поляков - штыковые и от картечи. Получено было известие, что генерал барон Остен-Сакен, 12-го мая, оставил со своим отрядом Ломжу, взяв с собою роту его высочества лейб-гвардии сапёрного батальона, и отступил по шоссе на Райград.
Ломжу занял польский отряд генерала Гелгуда, который нашел в городе много запасов и сложенных в нем гвардейскими полками офицерских и солдатских вещей. Двухнедельные труды наши пропали бесследно.
18-го мая присоединилась к нам, наконец, и 2-я минерная рота, так отличавшиеся в деле под Нуром, и радостно была принята своими товарищами. Жалко и смешно было смотреть на цирюльника этой роты, Ивана Петрова, которому кракус, при нападении на обоз, отрубил саблей нос. Солдаты дразнили его этим, называли его "польскими объедками".