19 августа в пять утра грянул телефонный звонок. Растерянный голос моей тети Ляли: «У нас государственный переворот». Сонный и раздраженный, я отмахнулся: «Какой к черту переворот, что ты несешь», и пошел досыпать. Всего несколько дней назад втолковывал знакомому испанскому журналисту, что переворот невозможен — он неизбежно привел бы к распаду страны: «Они же там с ума не сошли».
Но заснуть не удалось. Сонный мозг подтягивал впечатления последних полутора-двух недель. Неожиданные, одна за другой, пресс-конференции министра финансов Павлова, министра обороны Язова и министра внутренних дел Пуго — я по необходимости был на всех трех. А экономический кризис нарастает. А Горбачев колеблется и вообще дает заднюю. А тетя-то работает на телевидении… Часа через два, не выдержав, я встал и включил телевизор. Там — в семь утра! — давали «Лебединое озеро». В тот же миг все страшно оборвалось. Жизнь кончилась. Пять лет нежданных надежд, духовного подъема, неслыханного освобождения, открывшегося мира разом сметены.
Черный час спустя, кое как собравшись с мыслями, я набрал номер ближайшего друга, Ковешникова — бывшего одноклассника, депутата Моссовета от Демплатформы КПСС (было такое безнадежно реформаторское течение на излете Перестройки). Его, конечно же, взяли? Ответила жена: «Слава завтракает, сейчас подойдет». И тут я понял, что переворот по сути уже провален, раз прошло несколько часов, а активные деятели оппозиции не убиты и не интернированы. «Я в Моссовет, разузнаю там, что и как», сказал Ковешников. Договорились, что он подхватит меня на своем «москвиче» (мы оба жили в Филях) и я поеду с ним.
Выруливаем на полупустой Кутузовский проспект и, как будто так и надо, обгоняем колонну танков, лязгающих в правом ряду к центру Москвы. Полный сюр!
В Моссовет торопливо прошли по подземному проходу из соседнего здания, где тогда был книжный магазин «Дружба», и внутри расстались.
Заглядываю в открытые двери зала заседаний. Там кавардак и возбужденный гул. Все на ногах, кучкуются группками, вполголоса и вразброд гудят. На трибуне некто уныло вещает: «Какую бы резолюцию мы сейчас ни приняли, она должна быть взвешенной». «Бог мой, что за бред!», подумал я. Решительный мужчина быстро входит и, минуя меня, спешит мимо стены. В одной из гудящих групп к нему поворачивается голова и угодливо произносит: «Поздравляю вас!» «Ого! — проносится у меня в голове, — Интересные ребята!»
За спешащими людьми спускаюсь в подвальный этаж. Там очередь в зарплатную кассу — торопятся получить деньги, пока не поздно! Усмехаюсь и возвращаюсь. На втором этаже захожу в открытый пустой кабинет и звоню на радио, где я тогда подрабатывал, рассказать, чему был свидетель. В окно вижу, как справа по Тверской приближается танк, медленно поворачивает башню и направляет пушку как раз на меня. Обрываю разговор и выбегаю на улицу. Народ беспорядочно спешит к Манежной. На площади собирают людей и группами отправляют к Белому дому. Шагаем по проспекту Калинина (нынешнему Новому Арбату), прямо посередине проезжей части, а машины по обе стороны жмутся к тротуарам.
У Белого дома народ многочислен, но несобран. Разбредаются по огромной лестнице, толкаются по скверикам и площадкам вокруг, и все говорят, говорят. Обычная наша история, раздраженно думаю, вроде бы и собрались, но никто ничего не делает. Время идет, танки в городе, а эти все болтают.
Соображаю, что по Краснопресненской набережной к Белому дому без помех подойдут войска, и все будет кончено (спасибо занятиям по тактике на военной кафедре!). «Надо перекрыть набережную машинами», говорю двум парням рядом и сбегаю по лестнице. Выйдя на мостовую, поднимаю руку. Машины едут мимо. Одна затормозила. Объясняю шоферу ситуацию и прошу оставить автомобиль здесь. Он говорит, что спешит по делу, но потом приедет. «Как же, как же», думаю, но что делать. Еще двое так же уезжают. Но четвертый мужик кивает и молча паркуется! Ко мне присоединяются те два парня с лестницы, и дело идет быстрее. Через полчаса вся набережная была запружена стоящими машинами. Удалось, хотя задним числом не верится!
Тем временем у Белого дома перемены. Народ разбирает декоративное зеленое ограждение правительственного комплекса (теперь там черный двухметровый забор с пиками) и строит баррикады. Людей все больше. Подвозят листовки с обращением Ельцина. Б.Н. объявляет ГКЧП вне закона и призывает к всеобщей забастовке.
Вдруг по Ростовской набережной подходит и останавливается танковый взвод — девять машин. Их сразу же обступают возбужденные москвичи. Я взбираюсь на головной танк и заговариваю с командиром, высунувшимся из башни. Тоже возбужденно убеждаю его в незаконности ГКЧП, тыча в листовку с заявлением единственной сейчас законной власти в Москве — президента РСФСР. Лейтенант не отвечает и мрачно смотрит в сторону. Ему очень не нравится и то, что происходит вокруг, и отданный начальством приказ. А люди, пользуясь остановкой танков, торопливо просовывают в гусеницы десятки толстых стальных прутьев со строящейся эстакады у здания СЭВ (позже, тронувшись с места, танки в секунду перемололи прутья).
Через какое-то время (оно так насыщено событиями, что кажется бесконечным) этот взвод переходит на нашу сторону и занимает позиции в ключевых точках вокруг Белого дома (или это военная хитрость, мелькает в голове). Два танка перегораживают въезд на Калининский (Новоарбатский) мост со стороны Кутузовского проспекта, картинно скрестив пушки. И не зря — через два года с этого самого моста будут бить прямой наводкой по кабинетам Хазбулатова и перетрусившего Руцкого, двоих из трех руководителей октябрьского мятежа 1993 года.
Появляется Ельцин и с танка произносит речь. Вот же было у человека чувство политического момента и исторического жеста! Ну и решительность была, и внутренняя мощь, которой так не хватало Горбачеву.
День все не кончался. Начал накрапывать дождь. Какая-то женщина, сидя на ступеньках у восточного крыла Белого дома, поделилась со мной бутербродами из полиэтиленового пакета и соком: «Мужчинам здесь будут нужны силы». Как будто женщинам они здесь не понадобятся, подумал я, но есть-то хотелось. На тех же ступеньках я столкнулся с Сережкой Имбертом, другом из испанской редакции издательства «Прогресс»), и обрадовался, что он тут. Но потом мы разбрелись.
А все нарастающая толпа самоорганизовывалась. Я прибился к двухэтажному корпусу приемной Верховного Совета РСФСР, где был телефон — можно было связаться с домом, вести репортаж для радио (мы успели договориться), а заодно сообщить своему начальнику в издательстве «Прогресс» Вале Капанадзе, что я у Белого дома и не знаю, когда смогу появиться на работе. Жена сказала: «А я как раз сегодня собиралась купить кожаную сумку. Теперь, наверное, уже не надо, да?» «Иди и купи назло этим сволочам!», ответил я.
Прямо же на моих глазах происходило невероятное. В здании приемной собирались врачи и медсестры из московских больниц. Каждый привозил медикаменты, перевязочные средства, инструменты, какое-то оборудование. И через пару часов в огромном холле был оборудован настоящий полевой госпиталь — боксы с койками, разделенные простынями, операционная, процедурный «кабинет»… Изумительный профессионализм медиков! Кстати, медсестры давали нам глюкозу, которая помогла продержаться без сна ту нервную первую ночь, которая все-таки наступила.