Писателя Константина Михайловича Станюковича (1843-1903) называли «Айвазовским слова» – прославившие его произведения были посвящены русскому военно-морскому флоту. Читаем его повесть «Вокруг света на „Коршуне“» и отмечаем места, связанные с «морскими» чаепитиями.
«КОРШУН» И «КАЛЕВАЛА»
Константин Михайлович Станюкович – сын известного, значимого в истории отечественных флота, гидрографии и географических открытий адмирала Михаила Николаевича Станюковича (1786-1870). В 1854 году, когда началась легендарная оборона Севастополя, Михаил Николаевич был комендантом порта и военным губернатором города. Одиннадцатилетний же Константин стал при отце курьером. Через несколько лет он получит две медали: бронзовую на Андреевской ленте «В память войны 1853-1856 гг.» и серебряную на Георгиевской ленте «За защиту Севастополя». В 1857 году Константин – кадет Морского кадетского корпуса в Санкт-Петербурге. Осенью 1860 года он решает перейти в Петербургский университет, но отец-адмирал выступает категорически против. И поэтому подает директору Морского кадетского корпуса ходатайство: отправить кадета Константина Михайловича Станюковича в кругосветное плавание. Ходатайство было удовлетворено и за полгода до выпускных экзаменов, 18 октября 1860 года, семнадцатилетний Станюкович на винтовом корвете «Калевала» отправляется в плавание. В Россию после многих плаваний и «служебных командировок» на различных судах он вернется только 28 сентября 1863 года.
«Калевалу» и его экипаж, этапы путешествия и свои впечатления Станюкович опишет как «сцены из морской жизни» в повести «Вокруг света на „Коршуне“», в которой выведет себя под именем Владимира Ашанина.
ДОМ, ГДЕ «ПОЕТ ПЕСЕНКУ САМОВАР» И ВАРЯТ ВАРЕНЬЕ
В самом начале повести Владимир Ашанин, ошеломленный назначением в кругосветное плавание, не хочет покидать Санкт-Петербург. «На Английском проспекте, в небольшой уютной квартирке третьего этажа жили самые дорогие для него на свете существа: мать, старшая сестра Маруся, брат Костя, четырнадцатилетний гимназист, и ветхая старушка – няня Матрена... Ах, сколько раз потом в плавании, особенно в непогоды и штормы, когда корвет, словно щепку, бросало на рассвирепевшем седом океане, палуба убегала из-под ног, и грозные валы перекатывались через бак, готовые смыть неосторожного моряка, вспоминал молодой человек с какой-то особенной жгучей тоской всех своих близких, которые были так далеко-далеко. Как часто в такие минуты он мысленно переносился в эту теплую, освещенную мягким светом висячей лампы, уютную, хорошо знакомую ему столовую с большими старинными часами на стене, с несколькими гравюрами и старым дубовым буфетом, где все в сборе за круглым столом, на котором поет свою песенку большой пузатый самовар, и, верно, вспоминают своего родного странника по морям».
В путешествие корнета семья будет снаряжать заботливо. «А вот, Володя, тут варенье, – говорила Мария Петровна, показывая на большой, забитый гвоздями ящик, в котором был почти весь запас, заготовленный на зиму. – Полакомишься… За границей такого нет». Уже через год пребывания на корвете Володя «давным-давно проел и проугощал запас варенья, которым снабдила его мать». И угощать его «сладеньким», к которому «Володя был далеко неравнодушен», будет старый штурман Степан Ильич, у которого еще «сохранилось вкусное русское варенье».
ЗНАКОМСТВО С КОРВЕТОМ
«Через три дня Володя, совсем уже примирившийся с назначением и даже довольный предстоящим плаванием, с первым утренним пароходом отправился в Кронштадт, чтоб явиться на корвет и узнать, когда надо окончательно перебраться и начать службу. Вместе с тем ему, признаться, хотелось поскорее познакомиться с командиром и старшим офицером — этими двумя главными своими начальниками — и увидеть корвет, на котором предстояло прожить три года, и свое будущее помещение на нем».
«Володя направился в гардемаринскую каюту и был радостно приветствован несколькими молодыми людьми, годом старше его по выпуску и знакомыми еще по корпусу. Тотчас же его познакомили и с двумя штурманскими кондукторами. В маленькой каюте, в которой помещалось восемь человек и где стол занимал почти все свободное пространство, было тесно, но зато весело. Юные моряки шумно болтали о «Коршуне», о капитане, о Париже и Лондоне, куда все собирались съездить, о разных прелестных местах роскошных тропических стран, которые придется посетить, и пили чай стакан за стаканом, уничтожая булки с маслом. И жидковатый чай, и хлеб, и масло казались Володе в этот вечер особенно вкусными, а все молодые люди милыми».
ЧАЙ ПОСЛЕ ШТОРМА
Первый в жизни Ашанина шторм случился, когда корвет «Коршун» вошел в Немецкое море «с его дьявольским, неправильным волнением и частыми свежими ветрами» и «изрядной и, главное, неправильной качкой».
«Ветер все свежел, и барометр падал. Старший штурман Степан Ильич... спустившись в кают-компанию, приказал вестовым, чтобы ночью был чай. Во время штормов Степан Ильич любил сбежать вниз и выпить, как он выражался, «стакашку» с некоторым количеством рома».
В начале качки «Володя, только что сменившийся с вахты, пил чай в гардемаринской каюте». «У многих молодых людей, первый раз испытывавших такую неспокойную качку, уже бледнели лица, и многие уже улеглись в койки. И Ашанин, не чувствовавший морской болезни, стоя наверху, на воздухе, теперь ощущал какую-то неприятную тяжесть в голове и подсасывание под ложечкой. Однако он храбрился и выпил стакан чаю, хотя он ему вдруг и показался противен, и скоро ушел к себе в каюту и лег в койке. Лежа, он уже не испытывал никакой неприятности и скоро заснул». Однако морская болезнь застала его позже, и мы опустим описание страданий Володи.
В кают-компании бывалые офицеры «обедали, конечно, с деревянной сеткой, укрепленной поверх стола, в гнездах которой стояли приборы и лежали плашмя графины и бутылки, чтобы все эти предметы не могли двигаться на качающемся стремительно столе». Обедающим приходилось ухитряться, «чтобы благополучно донести вилку до рта, не разлить вина или не обжечься горячим чаем, который подавался в стаканах, завернутых в салфетку».
Здоровый крепкий организм семнадцатилетнего юноши поборол морскую болезнь, чего нельзя было сказать о корабельном старике-священнике.
« – Ишь, какой вы счастливец, – проговорил батюшка.
– Вам не надо ли чего? Не приказать ли подать чаю?
Но батюшка замахал руками.
– Не надо мне ничего… Какой чай… Служитель божий страждет, а вы, словно бы в издевку над ним, предлагаете чай, когда на свет божий тошно смотреть… Нехорошо, Владимир Николаевич! — раздраженно говорил батюшка.
– Честное слово, батюшка, я и не думал издеваться… Я сам вчера страдал… Я понимаю…
Но батюшка застонал, и Володя вышел из каюты».
Володя отправился в гардемаринскую каюту, где «уже пили чай».
«– Ну, что, Ашанин, ожили? – встретили его со всех сторон вопросами молодые люди.
– Ожил, а вы, господа, как?
– Вчера все как есть в лоск лежали, – заметил курчавый, красивый брюнет Иволгин.
... Володя не без некоторого страха пил чай и уписывал черствые булки с маслом и сухари. А что как после еды его снова укачает? Но голод давал себя знать, и Володя удовлетворил по возможности свой волчий аппетит».
ЧАЙ – СРЕДСТВО ПЕРВОЙ ПОМОЩИ
Экипажу «Коршуна» довелось спасти команду потерпевшего крушение французского трехмачтового барка «L’hirondelle» («Ласточка»), который шел из Нарвы в Бордо с грузом досок и бочек. Люди несколько дней, в бурю, просидели на фок-мачте полузатопленного судна. На «Коршуне» изможденных французов «одели в сухое белье, вытерли уксусом, напоили горячим чаем с коньяком и уложили в койки». Старый суровый матрос Бастрюков с первого дня взял «под свое покровительство» юнгу-француза, мальчика лет пятнадцати и ухаживал за ним, когда тот первые дни лежал в койке. «Подойдет к нему, погладит своей шершавой, мозолистой рукой белокурую голову, стоит у койки и ласково глядит на мальчика, улыбаясь своей хорошей улыбкой. И мальчик невольно улыбается. Так постоит и уйдет. А то принесет ему либо чаю, либо кусок булки, за которой ходил к вестовым». Позже, в рассказе «Максимка» ( по которому в 1953 году будет снят фильм) Станюкович выведет старого матроса, заботящегося о «найденыше», под другим именем.
«ЭТО НЕКТАР, А НЕ ЧАЙ»
Один из старших офицеров, Андрей Николаевич, был большим любителем чая, большой запас которого он взял на корвет еще из Петербурга. Он настаивал чай каким-то особенным образом и любил им угощать.
« – А то стакан чайку не выпьете ли со мною?..
–Пожалуй, выпью…
– Вот и отлично… Эй, вестовой! Стакан!
– Ну, что, каков чаек-то? – спросил он, когда Ашанин отпил несколько глотков.
– Ничего себе…
– Ничего себе! — с укором заметил Андрей Николаевич. – Это, батюшка, нектар, а не чай… Вы, значит, – извините, батенька, – толку не знаете в чае.
– Признаться, мало, Андрей Николаевич.
– То-то и видно… А вы вот внюхайтесь… Аромат-то каков».
Андрей Николаевич вставал вместе с командой в пять часов утра и до завтрака выпивал два стакана чаю.
ЧАЙ В ЛОНДОНСКИХ ДОКАХ
Во время одной из высадок на берег Володя с товарищами посмотрел знаменитые лондонские доки», где «можно было видеть, так сказать, пульс всей торговой деятельности Лондона и представить себе до известной степени колоссальность этого обмена товаров со всеми странами мира». «Тысячи судов выгружались у гранитных пристаней при помощи элеваторов, кранов и разных приспособлений, громадные тюки и бочки под оглушительный шум и лязг цепей и лебедок подавались на берег и укладывались правильными рядами». Среди разнообразных товаров был и чай.
ЧАЕПИТИЕ В ТРОПИКАХ: ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ «КОРШУНА»
«Завтрак уже готов. Два матросских кока в четвертом часу затопили камбуз и налили водой громадный чан для кипятка. Брезенты на палубе разостланы, и артельщики разносят по артелям баки с размазней или какой-нибудь жидкой кашицей, которую матросы едят, закусывая размоченными черными сухарями. После того пьют чай, особенно любимый матросами. Несмотря на жару в тропиках, его пьют до изнеможения». Для справки: с 1858 года чай и сахарный песок стали включать в добавочное довольствие матросов при заграничном плавании.
Между тем у офицеров «начались обычные утренние рапорты начальников отдельных частей о благополучии корвета по вверенным им частям, и все затем спустились в кают-компанию пить чай». «Мичман Лопатин торопливо сдал вахту и побежал вниз, предвкушая удовольствие выпить несколько стаканов чаю со свежими, только что испеченными булками. Мысли о чае занимали и Ашанина, когда он спускался по трапу вниз». «В кают-компании пьют чай и идут довольно оживленные разговоры и воспоминания о прежних плаваниях, о капитанах и адмиралах». Старший штурман Степан Ильич, «допивает свой третий стакан», и идет с секстаном наверх брать высоты солнца, чтобы определить долготу места.
День матросов заканчивался так: они обливались водой, ужинали, пили чай и после вечерней молитвы располагались спать на палубе.