Шлямбур, шницель, шлиц - сам не зная, зачем он это делает, Пименов повторил эти три слова, ударив кулаком в ладонь.
Кожа верхней фаланги большого пальца была повреждена, расцарапана острым ногтем указательного - основной инструмент самоистязания с дошкольных лет.
Пименов действительно нервничал. Воображаемая аудитория ждала от него новых афоризмов, а вместо них выскакивал какой-то «дыр-бул-щел», ни капли не смешной, но приставучий, самому противно.
Над собственными шутками Пименов хохотал первым, чтобы, испытав короткий припадочный восторг, спокойно отслеживать реакцию окружающих. Подозревая, что остальные юмористы, включая профессионалов, поступают точно так же, Пименов не стеснялся ставить себе только хорошие оценки.
Не он один считал себя остроумным человеком. Внушительный кружок соотечественников носился с ним как со Сталиным, и незаметно для себя Пименов сделался заложником собственной популярности.
Третий день он не знал, что сказать, к кому обратиться за помощью или подсказкой. Как с креста снятый, нехотя комментировал он своё состояние, и тут же перечеркивал библейский образ похабной версией этого присловья.
Смех, вместо сытого - лающего, получался сухим, как покашливанье в деликатной ситуации, и Пименов был доволен, что это происходит без свидетелей. Но сам себя-то он слышит!
Покойница-мать не стеснялась в выражениях при подрастающем сыне, справедливо полагая, что на улице ребенок узнает и не такое. Каламбуры, поговорки, двустишья и анекдоты прочно сидели в пименовской памяти, но все они были известны от старших тысячам его ровесников, как имена хоккеистов и космонавтов, а для молодежи все эти сальности с намеком, уже звучали чересчур целомудренно и хрестоматийно.
Не зная, к кому обратиться, он чувствовал себя персонажем юморески, которая сильно напугала его в детстве. Это была страничка из настольного, не путать с отрывным, календаря. Суть истории такова: нерадивому ученику подбрасывают шпаргалку с описанием кашалота, а тема сочинения - полководец Ганнибал.
Воскрешением мертвецов Пименов начал баловаться довольно давно, когда сумму утрат еще можно было пересчитать на пальцах. Собственно, её и сейчас еще можно подытожить этим способом, но теперь уже понадобятся пальцы стоп, этой беззащитной добычи синдрома Шарко.
Покойников было двое - дядя Гена Медведкин и спившийся чтец Захаренко, поочередно похожий то на Капицу-младшего, то на раскабаневшего Дина Рида.
Сосед дядя Гена (мать называла его «диоген») был из шоферов, детдомовец, говорили, что сын репрессированных родителей. Жил в коммуналке на первом этаже. В рьяном виде дружелюбный, в цыгейковом пирожке набекрень, который ближе к смерти сменила обычная кроличья шапка.
Минут сорок Питменов пытался выудить у Диогена что-нибудь абсурдно-скабрезное, чтобы тут же, выдав за своё, тиснуть в сеть, но улыбчивый, лысый дядька не вязал лыка, и Пименов погасил изображение, оставив Медведкина плашмя на кирпичном заборе, служившем местным бухариком чем-то вроде бара.
Покойник номер два был одет хорошо - импортный плащ, югославские туфли. Припухшее, но фотогеничное лицо обрамляли густые каштановые волосы удлиненной прически, не делающей посмешища из сорокалетнего мужчины.
Захаренко, как он это часто делал под градусом, явился в свой бывший театр и, рассевшись на первом ряду, травил монтировщикам забавные, как ему казалось, истории про театральные нравы Москвы, Киева и Риги.
Те поддакивали, подмигивая один одному в сумраке зрительного зала.
Какие анекдоты из своей большой коллекции рассказывал ему лично Борис Андреев.
Про эти андреевские тетрадки с анекдотами вспоминать было уже неприлично, столько про них рассказано и в устном и в письменном виде.
Когда речь зашла о певцах и певицах, Пименов возился с проводами в оркестровой яме. Позднее он придумал себе музыкальное прошлое, хотя всю жизнь был радистом-самоучкой. Всю жизнь, пока его не забраковали за неспособность повышать квалификацию, скажем так.
Как оказалось, из иностранных артистов Захаренко известен только Рафаэль, да и то только тем, что (Захаренко сам это видел) представил киевской публике своего супруга-англичанина, на брак с которым его лично благословил Папа Римский.
И тогда все поняли, что он голубой. - резюмировал Захаренко, растворяемый мысленным взором безумных пименовских глаз.
Шпора, шпаргалка, шпротару. - со злобой произнес Пименов, понимая, что всё это никуда не годится. Большой палец его правой руки сочился кровью.