Чёрт, до чего же много хлама накопилось в этих шкафах! Ольга со вздохом вытащила очередную коробку и чихнула от поднявшейся пыли. На дне лежал отцовский кашемировый свитер. Тот самый, в котором он каждый год ездил на дачу открывать сезон. Ольга невольно улыбнулась – вспомнила, как отец ворчал, что мама вечно прячет его любимые вещи куда подальше.
"Надо будет спросить у мамы, может, свитер в фонд не отдавать..." – подумала она, аккуратно складывая его в стопку "оставить".
– Хорошо устроилась! – от неожиданности Ольга выронила свитер.
В дверях кабинета стоял Пашка. Красный, взъерошенный, с какими-то бумагами в руках. И главное – злой как чёрт.
– Господи, Паш, ты меня до инфаркта доведёшь! Звонить не пробовал?
– А что, теперь и зайти нельзя? – он шагнул в комнату, сверля сестру тяжёлым взглядом. – Думала, я не узнаю?
– О чём ты вообще? – Ольга подняла свитер, машинально отряхивая его от пыли.
– Да вот об этом самом! – Пашка потряс бумагами. – Шустрая какая – не успели отца похоронить, а ты уже...
– Да ты что несёшь?! – от возмущения у Ольги перехватило дыхание. – Я вещи для благотворительного фонда собираю! Мама просила помочь разобрать...
– А меня спросить не надо было? – он подлетел к сестре, вырывая свитер из её рук. – Может, я хочу оставить! Может, это моё!
– Паша, ты что творишь? – Ольга попыталась забрать свитер обратно. – С ума сошёл?
– Это ты с ума сошла! – рявкнул брат. – Думаешь, я не знаю про завещание? Про дом? Мало тебе одного куска, да?
– Какого... – Ольга осеклась. До неё наконец дошло. – Так вот в чём дело! Ты из-за дома припёрся?
– "Припёрся"? – передразнил Пашка. – В свой дом, между прочим! В дом, где я вырос! А теперь ты его...
– Я?! – Ольга задохнулась от возмущения. – Это папино решение было! Я тебя умоляю, ты хоть понимаешь...
– Нет, это ты не понимаешь! – он с силой швырнул бумаги на стол. – Думаешь, я так это оставлю? Думаешь, позволю тебе...
– Я не позволю тебе забрать у меня то, что оставил отец! – голос Ольги сорвался на крик.
Повисла звенящая тишина. Только ходики – папин подарок маме на серебряную свадьбу – мерно отсчитывали секунды.
– Значит, так... – процедил Пашка сквозь зубы. – Ну что ж, сама выбрала.
Он развернулся и вылетел из кабинета. Через секунду входная дверь грохнула так, что зазвенела люстра.
Ольга без сил опустилась в отцовское кресло. В горле стоял ком. "Господи, пап, – подумала она. – И что теперь делать?"
Павел мерил шагами приёмную адвокатской конторы. Два часа ждать! Нет, ну как так можно? А эта секретарша ещё и бровью не ведёт – знай себе красит ногти. Он плюхнулся в кресло, снова достал папку с документами. Руки дрожали.
"Чёртова Олька! – от злости хотелось что-нибудь пнуть. – Строит из себя святую. А сама..."
– Павел Сергеевич? – раздалось от двери. – Проходите.
Юрист – грузный мужик с залысинами – даже не поднял глаз от бумаг, когда Павел вошёл.
– Присаживайтесь. Излагайте.
– Да что тут излагать! – Павел швырнул на стол папку. – Сестра дом забрала! После смерти отца... Там же всё чёрным по белому!
Юрист лениво полистал документы. Хмыкнул:
– Завещание заверено нотариально... Всё по закону.
– Какой закон?! – Павел вскочил. – Это мой дом! Я там вырос! А она... она просто...
– Сядьте, – юрист поморщился. – Кричать не надо. Объясняю популярно: завещание оспорить практически невозможно. Разве что докажете, что ваш отец был недееспособен на момент составления.
– Да он был в своём уме! – Павел рухнул обратно в кресло. – Но она же... Она точно на него как-то повлияла!
– Доказательства есть?
– Нет, но...
– Тогда и говорить не о чем, – юрист захлопнул папку. – Могу составить иск, но предупреждаю – шансов почти нет. Только деньги и время потеряете.
Павел вылетел из конторы, чуть не сбив с ног какую-то старушку. В висках стучало. "Ладно, – думал он, шагая к машине. – Хочешь по закону? Будет тебе по закону..."
Вечером того же дня он сидел у Маринки – своей старой подруги. Она всегда умела успокоить, найти нужные слова. Но сегодня даже чай с ромашкой не помогал.
– Нет, ты представляешь? – он в сотый раз пересказывал историю с домом. – А теперь ещё и вещи папины раздаёт! Как будто у неё есть право...
– Пашенька, – Марина подлила ему чаю. – А может, не всё так однозначно? Может, стоит поговорить...
– С кем? С ней?! – чашка звякнула о блюдце. – Да она же... Ты бы видела, как она там хозяйничала! В папином кабинете! Будто уже всё решено!
Марина вздохнула:
– И что теперь делать будешь?
– А что я могу? – он невесело усмехнулся. – Юрист сказал – без шансов. Но знаешь... – он прищурился. – Пусть люди знают, как она с родным братом обошлась. Пусть все узнают...
– Паш, ты это брось, – Марина нахмурилась. – Сам потом жалеть будешь.
Но он уже не слушал. В голове крутился план. "Вот пусть тётя Валя узнает – она всему двору разнесёт. И Семёныч... Он папу уважал. Пусть знают все..."
А через неделю весь район гудел. Судачили у подъездов, шептались в магазине, качали головами у почты: "Это ж надо! Родного брата обобрать! А с виду такая приличная..."
Ольга теперь старалась поскорее проскочить мимо соседских окон. Но всё равно слышала шёпот за спиной: "Вот она, та самая..." А что ответить? Как объяснить то, чего сама не понимает?
Только мама молчала. Смотрела с какой-то странной тоской и всё чаще доставала старый фотоальбом. Тот самый, где они с Пашкой ещё совсем мелкие. Где папа жив. Где всё по-другому...
Надежда Петровна медленно шла по кладбищенской аллее, прижимая к груди букет белых хризантем. Ноги предательски ныли – в последнее время всё труднее стало добираться сюда. Но не прийти не могла. Особенно сейчас.
"Вот, Серёженька, – она осторожно опустилась на лавочку у могилы мужа, – принесла твои любимые..."
Достала из сумки тряпочку, принялась протирать фотографию на памятнике. С неё улыбался Сергей – такой, каким был лет десять назад. Ещё до болезни. До всей этой истории с Пашей...
– Что же ты наделал, родной? – голос дрогнул. – Думал, как лучше, а вышло... Дети-то наши совсем рассорились.
Ветер шелестел листвой над головой. Где-то вдалеке стучал колёсами поезд – совсем как раньше, когда они с Серёжей только построили здесь дом. Пашка тогда совсем маленький был, любил поезда считать. А Оленька всё просила нарисовать ей домик...
– Помнишь, как они в саду играли? – Надежда Петровна провела рукой по холодному граниту. – Пашка качели смастерил, а Оля его учила рисовать... Господи, и куда всё делось?
Она достала из сумки потрёпанную записную книжку в кожаном переплёте. Сергей всегда носил её с собой – записывал там что-то, чертил какие-то схемы. А в последний год часто доставал, перечитывал...
– Знаешь, я ведь нашла твои записи. Про Пашины долги, про то, как ты боялся, что кредиторы до дома доберутся... – она перелистнула пожелтевшие страницы. – Думал, если на Олю всё перепишешь, так сына защитишь... А оно вон как вышло.
В книжке мелким почерком Сергея было выведено: "Нужно успеть. Пока Павел не наделал глупостей. Дом – на Ольгу, она разумнее... Сбережения – ей же, она разберётся, поможет брату, когда время придёт..."
– Только ведь не объяснил ты им ничего, – Надежда Петровна промокнула глаза платком. – А я... я всё молчу. Боюсь. Вдруг хуже сделаю? Вдруг Паша...
Она замолчала. Вспомнила, как сын месяц назад прибежал – взвинченный, злой. Кричал что-то про несправедливость, про то, что сестра его обманула... А у самого глаза – совсем чужие. Неужели не видит, что Оля сама не понимает, почему отец так решил?
– Серёжа, миленький, – она погладила фотографию. – Что же мне делать-то? Молчать дальше? Или...
С соседней аллеи донеслись голоса. Надежда Петровна торопливо спрятала книжку.
– Ладно, родной. Пойду я. А то темнеет уже...
Она с трудом поднялась, расправила юбку. В последний раз взглянула на фотографию:
– Прости, если что не так сделаю. Но, видно, пришло время правду сказать. Может, хоть тогда поймут...
Уже у выхода с кладбища она обернулась. Заходящее солнце золотило верхушки деревьев, а в просвете между ними виднелась крыша их дома. Того самого, из-за которого теперь...
"Нет, – подумала Надежда Петровна, крепче сжимая сумку. – Хватит. Завтра же позвоню обоим. Пусть придут. Пора..."
– Чай будете? – Надежда Петровна в третий раз протёрла и без того чистую чашку.
Дети сидели по разные стороны стола. Как в детстве, когда она их мирить пыталась. Только тогда всё проще было – подзатыльник обоим, конфету в утешение, и опять дружат. А сейчас...
– Мам, зачем собрала-то? – Ольга покосилась на брата. – У меня вообще-то дела...
– У всех дела, – буркнул Павел, демонстративно глядя в окно.
– Да помолчите вы хоть минуту! – голос Надежды Петровны дрогнул. Дети притихли – мать никогда не повышала голос.
Она медленно достала из серванта потёртую записную книжку. Руки предательски дрожали.
– Мам, ты чего? – Ольга привстала. – Тебе плохо?
– Сядь, – Надежда Петровна положила книжку на стол. – Сядьте оба. И послушайте.
Она открыла книжку. Страницы были исписаны знакомым отцовским почерком – местами размашистым, местами совсем мелким, будто торопился записать, пока мысль не ушла.
– Папа начал вести эти записи год назад, – она провела пальцем по строчкам. – Когда узнал про твои дела, Паша.
Павел вздрогнул:
– Какие ещё...
– Молчи! – впервые в жизни она по-настоящему крикнула. – Молчи и слушай!
В кухне стало так тихо, что слышно было, как капает вода из крана. Тик-так отстукивали ходики на стене – папин подарок на серебряную свадьбу.
– Он всё знал, – Надежда Петровна перевернула страницу. – Про кредиты твои, про долги эти... Про то, как ты пытался выкрутиться и только глубже влезал.
Павел побледнел. Ольга непонимающе переводила взгляд с матери на брата.
– Какие долги? Паш, ты что...
– "Нужно защитить сына, – читала Надежда Петровна. – Если на него запишу – отберут всё. Кредиторы не дураки. А вот если на Олю..."
– Господи, – выдохнула Ольга. – Так вот почему...
– "Дочка умная, – голос матери дрожал. – Разберётся. Поможет брату, когда время придёт. Только бы успеть оформить..."
Павел вскочил, опрокинув чашку. Чай растекался по скатерти, но никто даже не пошевелился.
– Он... он знал? – губы у Павла тряслись. – Всё это время...
– Сядь, – устало сказала мать. – Ещё не всё.
Она достала из книжки сложенный вчетверо лист.
– Это он за неделю до... – она сглотнула. – В общем, вот. Вам обоим.
"Олюшка, дочка. Прости, что так решил, не спросив. Знаю – справишься. Ты всегда была сильной. Береги брата – он, как в детстве, сначала делает, потом думает..."
"Пашка, сынок. Не сердись на сестру. Она ни при чём. Это я так решил – чтобы спасти тебя от тебя самого. Выберешься из этой ямы – она поможет. Только попроси..."
Повисла тишина. Было слышно, как во дворе смеются дети, как сигналят машины на дороге, как где-то на верхнем этаже играет музыка...
– Паш, – Ольга встала, шагнула к брату. – Почему ты не сказал? Я бы...
– Отстань! – он рванулся к двери.
– Стоять! – рявкнула мать. – Оба! Сели!
Они замерли. Такой они её не видели никогда.
– А теперь слушайте внимательно, – она распрямила плечи. – Отец всё это затеял не для того, чтобы вы грызлись, как собаки. Он вас спасти хотел – обоих. Так что решайте: либо сейчас садитесь и думаете, как жить дальше, либо... – она кивнула на фотографию отца на стене, – либо всё зря было.
Павел медленно опустился на стул. Ольга прерывисто вздохнула.
– Ну? – Надежда Петровна обвела их взглядом. – Чай пить будем?
Чай давно остыл. В кухне постепенно темнело, но свет никто не включал. Мать ушла к соседке – то ли правда по делу, то ли решила оставить их вдвоём.
Павел крутил в руках отцовскую чашку – ту самую, с отколотым краешком. Ольга смотрела в окно, где на детской площадке носилась соседская ребятня.
– Помнишь, – вдруг сказал Павел, – как мы там песочную крепость строили? Ну, когда дом только сдали...
– А ты её всё равно растоптал, – Ольга невольно улыбнулась. – Потому что я башню выше сделала.
– Да не растоптал я! – он хмыкнул. – Она сама развалилась.
– Ага, от твоего пинка.
Они переглянулись – и вдруг прыснули, как в детстве. Смех вышел какой-то нервный, с всхлипываниями.
– Господи, Паш, – Ольга утёрла выступившие слёзы. – Что ж ты молчал-то столько времени? С долгами этими...
Павел помрачнел:
– А что говорить? Думал, справлюсь... – он с силой потёр лицо ладонями. – Кто ж знал, что всё так...
– Дурак ты, – она придвинулась ближе. – Папа вон знал. А я... я ведь всё голову ломала – почему он так решил? Думала, может, я что-то не то сделала...
– Я тоже хорош, – Павел скривился. – Наговорил тебе... А потом ещё и соседям наплёл...
– Да шут с ними, с соседями.
Помолчали. На улице зажглись фонари, их неяркий свет просачивался сквозь тюль, расчерчивая кухню причудливыми тенями.
– Слушай, Оль... – Павел побарабанил пальцами по столу. – А ведь этот дом... Он же теперь не нужен, правда? В смысле, ты же не собираешься тут жить?
– Нет, конечно, – она пожала плечами. – У меня своя квартира есть. А что?
– Да так... – он замялся. – Думаю, может, продать его? Всё равно только пылится. А деньги... ну...
– Поделим? – Ольга усмехнулась. – Чтоб ты долги закрыл?
– Да ну тебя! – он махнул рукой. – Я не про это... Хотя да, долги тоже... Но знаешь, я тут подумал...
Он встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна:
– Помнишь, папа всё мечтал кафе открыть? Такое... семейное? Говорил – на первом этаже самое то будет...
Ольга удивлённо подняла брови:
– Ты что, серьёзно?
– А почему нет? – он обернулся. – Место хорошее, проходное. Ремонт, конечно, нужен... Но если продать мою квартиру, да ещё половину от этого дома...
– Паш, – она покачала головой. – Ты же в жизни кафе не держал.
– А ты держала?
– Нет, но...
– Вот и я нет, – он плюхнулся обратно на стул. – Зато у тебя экономическое, у меня – опыт в продажах. А главное – папина мечта...
Ольга задумчиво посмотрела на отцовскую фотографию:
– Знаешь... а ведь он бы порадовался.
– Думаешь?
– Уверена, – она улыбнулась. – Только учти – я тебе всю бухгалтерию проверять буду. И никаких там сомнительных кредитов!
– Да понял я, понял, – Павел закатил глаза. – Вечно ты командуешь...
– А то! – она шутливо стукнула его по плечу. – На то я и старшая сестра.
В прихожей хлопнула дверь – вернулась мать. Замерла на пороге кухни, глядя на их лица.
– Ну что, – спросила осторожно, – решили?
Павел переглянулся с сестрой:
– Решили, мам. Будем папину мечту воплощать.
– Какую ещё...
– Потом расскажем, – Ольга поднялась. – Ты давай чайник ставь. Свежий чай заварим.
И всё-таки включила свет. В кухне стало уютно и тепло, как раньше. Как при отце.
А может, даже лучше.