*НАЧАЛО.
Глава 14.
Как и сказал Аркынай, три дня они вместе ходили на Волчью тропу. Николай наловчился оборачиваться в волка и обратно в человека не хуже, чем сам Аркынай это делал, и при таком умении дюжина лет, назначенных ему, казалась теперь не такой безнадёжной.
- Ловко у тебя выходит, - хвалил Аркынай своего ученика, - Теперь надобно уразуметь, как по тропе ходить, ведь сюда, в шалаш, вернуться непросто. Это покуда я с тобой рядом, кажется, раз – и тут. Завтра один ступай, я тебя до заката стану дожидаться – только имей в виду, здесь закат будет тогда, когда там, на Волчьей тропе, рассвет покажется. Ночь тебе там ходить, а коли не вернёшься сюда в условленное время, за тобой пойду. Далеко не ходи, себя старайся поберечь – по-перво́й то непросто это. А ежели всё получится, то отдохнём здесь пару деньков, и двинемся в путь. Одно дело надо справить, чтоб понял ты свои силы, и прочее всякое.
Утром Николай махнул рукой своему другу и пошёл по тропке за родник, по пути примечая то, что ему казалось необычным. Как сказал ему Аркынай – вот эдак и ходит по тайге тот, кого люди Лешим нарекли. Где поможет, а где и накажет нерадивого гостя, кто по баловству в лес пожаловал! Видать, теперь сам Николай и стал этим Лешим на двенадцать лет…
Вскоре рядом с тропою заиграли искры, простому глазу невидимые, но Николай их приметил, чуть скосив глаза влево, значит – пора. Он ступил туда и негромко сказал заветное слово, и вот уже бежит по заснеженному лесу волк, оглядывает сопку, иногда останавливается и тянет воздух своим чёрным носом.
Сердце у Николая билось сильно и гулко, потому что ждал он этого дня с того самого момента, как показал ему Аркынай то, что предстоит испытать на Волчьей тропе. А ждал Николай, когда сможет он до родной деревеньки дойти, ведь вон какая сила ему дадена – коли что запридумал, отмахивает вёрсты, не как обычный волк, только снежная метель за ним завивается! Ночь вся его, так сказал Аркынай, значит до рассвета он должен обернуться, и выйти с тропы, как они условились! Новое чутьё подсказало Николаю, что успеет он и до Картаполовки своей дойти, и назад возвернуться. А ещё умел он теперь остаться таким, что ни одна дворовая собака его не приметит, снежной метелью по деревне пройдёт, только тоску наведёт, а сам не покажется!
Вот и родные холмы показались, сердце дрогнуло! Только одним глазком он глянет, как тут Катерина без него, как родители её, и дед Авдей Ерофеев, он шибче остальных в Катерининой семье к Николаю доброту имел, радовался всегда, когда тот в гости заглядывал… Как они теперь?
Катины родители – люди хорошие, но забот у них много, семья эвон какая большая, поди всех накорми да дом обиходь, потому и сил уж нет к вечеру. Понимал это Николай, и Катерина знала, потому и хотел он поскорее Катерину замуж за себя забрать, в новый дом привести, да и деда за собой позвать – а ну как пойдёт? Уж им с Катей старик ничем бы не мешался, всё веселее втроём.
Ночь лунная простёрлась над Картаполовкой, мороз трещит, углы на избах проверяет на крепость, над некоторыми трубами ещё вьётся дымок, в этакую стужу чаще топят, не мудрёно и промёрзнуть!
Легко ступает по снегу широкая волчья лапа, снежная позёмка идёт, так простому человеку со стороны покажется, если теперь кто и решит глянуть на улицу через затянутое морозным узором оконце. Вот уже и дом Ерофеевых скоро, оконце горит светом, лампа на столе зажжена…
Глянул Николай в оконце, от его дыхания шибче стекло инеем затянуло… вот матушка Катеринина за шитьём сидит, две дочки рядом, Катины младшие сёстры, а вон отец у печки, лапти ладит что ли, туда плохо Николаю видать… да где же Катя? Дед где? Вот странные дела тут у них…
Отвалился Николай от оконца, оглядел в раздумье двор. Тут из будки высунул нос старый Буянко, пёс Ерофеевых. Повёл носом, пуще высунулся и огляделся, да и ему не увидать Николая. Покуда тот сам не пожелает показаться. Чует собачье сердце, есть тут чего-то, да не видит глаз, и нос подводит…
Вскинул Буянко лохматую голову к луне и завыл тоскливо, протяжно, словно горюя по ком-то. Увидал Николай, как вздрогнула Катеринина мать, прислонила лицо к оконцу, подышала на стекло, да оглядела двор. Ничего не увидав, вздохнула, перекрестилась и снова принялась за иглу.
Нет тут Кати, понял Николай, и деда Авдея нет… Глянул на луну сам, поспешать надобно, и решил пройти мимо дома своего, что для них с Катей поставил, оставалось только свадьбу справить да молодую хозяйку в дом вести!
Два шага всего и надо чу́дному волку в снежном мареве, чтоб две-три улицы миновать, вот и дом его, оконце горит, дым из трубы идёт! Так вот где Катерина, да поди и дед с нею! Решили видать не тесниться в Ерофеевской-то избе, да и перебрались к нему… это и ладно, и хорошо – дом пригляда требует, от чего бы и нет. Хозяйская рука всему надобна!
Затрепетало сердце, не волчье ведь оно, человечье, когда припал Николай к оконцу, стараясь не дышать, чтоб инеем стекло не занесло. Вот и Катерина сидит, тоже с иглой, чинит тулуп, а дед Авдей у печи на лежанке, баклушу под деревянную ложку подбирает, к руке примеряет. Говорят о чём-то негромко, ну да не зря Николаю силы дадены – навострил ухо, слушает…
- Не знаю, Катюша, что тебе и присоветовать, - говорил дед Авдей, - Уж три зимы прошло, как нет Николая нашего… То, что его не нашли, дак ведь то дело такое- тайга! Своё возьмёт, поди уж не отпустит. Староста с урядником хоть не стали перед людьми и совестью грешить – дозволили тебе в дом Николаев перейти жить, и мне с тобой, все ведь знали, что ты ему невеста была. Да только… сколь уж ждать, хоть и самому мне таковые слова не по нраву, а скажу – был бы жив, давно бы уже объявился. Катюша, да разве хорошо девице бобылкой-то становиться, своей охотой? И не вдова, и не жена… Что сказать, замуж надобно идти, покуда зовут! Детишек рожать, хозяин в доме будет! Я ведь уж стар, сколь мне того веку осталось. Григорий тебя сватать придёт, отец его мне сказал, так хоть ему не откажи. Ведь и красив собой, и неглуп, работящий, отец-то его вон каков – артеля своя, серьёзный, ко всем справедлив.
- Дедо, не могу я, - тихо отвечала Катерина, - Не могу… всё чует сердечко – жив он, жив Николай! Ведь и костровище его охотники тогда нашли, и следы… только оборвались они, замело видать, занесло! Как же мне… как мне замуж идти, а ежели вернётся?
- Катюша, да ты сама подумай, - дед Авдей перекрестился на образа, под которыми тускло мерцала лампадка, - Третий год… кабы был жив, уж давно вернулся.
- Может хворый, люди добрые приютили! Всякое у охотников случается! Помнишь, как остяк старый сказывал – увезли его ялсяки́ в свои края, и как он неделю после до дома добирался.
- Так ведь неделю, - качал головой старый Авдей, - А вот такой тебе участи – одной век вековать – я не желаю. Не обессудь, а только отцу Григория Семиярова я согласие своё дал. Сказал – благословлю молодых! И ты согласие дай, коли хочешь себе счастья, послушай меня, старого, и сердце моё не терзай…
Закапали на старый тулуп девичьи слёзы, и тут же захотелось Николаю распахнуть дверь, показаться Катерине и деду Авдею, дескать живой я, живой… а то, что три зимы прошло… Три зимы? Как ножом полоснуло Николаеву душу.
Вон оно как… Дак что, может и прав дед Авдей – нет уже Николая живого в этом мире? Такое и самому ему уразуметь бы пора! Нешто живым людям дано волками оборачиваться да ходить Волчьей тропой, снежной позёмкой облачившись? Не дано такого ни единой живой душе… Помер он! Помер! И куда попал – то за грехи его назначено!
Привалился Николай к стене рядом с оконцем. Тосковала душа, разрывалась на части, да только… Верно сказывает дед Авдей – негоже Катерине век по Николаю убиваться, замуж идти надобно, и детишек ро́стить, а не ждать его, не вернётся он! А коли и вернётся – когда, каким? Поди этого даже и Аркынай не ведает!
Невидимой рукою провёл Николай по оконному стеклу, затянулся диковинный морозный узор, скрыл от него и Катино красивое лицо, и ловкие руки… Нет для Николая больше этого всего, нет пути назад, к людям. Решил он свою участь, когда без меры стал хозяевать в тайге, когда себя выше всего живого поставил за то, что глаз меток да рука крепка! И Анийян погубил по гордыне своей, вот теперь и ходить ему по тропе, сколько человеческих лет – того неведомо. И куда та тропа его приведёт – того он тоже не знал.
Завилась снежная метель, малым вихрем прошла по улице Картаполовки, кое-где завыли собаки, отозвавшись на тоскливый Буянкин голос… Уходил по сопкам от деревни большой серый волк, обметал хвостом ветви елей, спешил поскорее уйти, чтоб не просилось сердце вернуться. Нет у волка слезы, а вот человек теперь бы заплакал, думал Николай, прищуривая глаза от вертевшегося перед ним снежного вихря. На востоке, за сопками, протянулась золотая нить, занималась заря, спешил волк обратно, в осенний шалаш, где дожидается его Аркынай, друг его, нежданно обретённый.
Готов был волк, всем готов, принять участь свою и отмеренную ему дюжину лет справить то, что дано ему в наказание. Закрыта для него отныне Картаполовка, для неё он уже неживой.
Продолжение здесь.
Дорогие Друзья, рассказ публикуется по будним дням, в субботу и воскресенье главы не выходят.
Все текстовые материалы канала "Сказы старого мельника" являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.