Класс, в котором я училась, имел литеру «Е» и отличался чудовищным поведением. Он не умел дружить, а умел только беситься толпой. Любил орать, шуметь и визжать. Любил издеваться над учителями. Слабыми учителями. Мы, если коротко, очень напоминали бандерлогов, которым швырни скомканный конфетный фантик – и они, чем бы ни занимались, все бросят и побегут за блестящей дурилкой, визжа и улюлюкая, с такой прытью, будто это золоченый шоколадный орешек.
Странно, но при таком характере нашего класса у нас не было гонимых. Тех, которых бы травили и систематически обижали. У нас обижали всех подряд, бессистемно и вполне себе больно. Гонимых не было, зато были игнорируемые. А лучше быть гонимым, мне кажется. Когда тебя гонят – ты есть, ты существуешь, к тебе испытывают какие-то эмоции, пусть и отрицательные. Когда тебя гонят, ты учишься сопротивляться, учишься разбираться в людях – да много еще чему. Когда игнорируют – тебя нет, ты не существуешь, ты пустое место. И учишься только одной, совсем не нужной, вещи – испытывать боль, скуку и одиночество.
Самым заметным из тех, кого не замечали, был Димка Амирханов. Полноватый, с плохо работающей шеей – он поворачивался по сторонам сразу всем корпусом, в вечно заляпанной на груди чем-то съестным, сто лет не стиранной школьной форме, Димка почти не разговаривал, он все время молчал и как-то виновато пыхтел. Когда на уроках его спрашивали учителя, Амирханов особенно усиленно молчал и при этом совсем не пыхтел, потому что в эти моменты он, кажется, вообще не дышал. Учился Димка на сплошные двойки и в нашем общем понимании был «максимально тупой».
Его игнорировали: не вставали в пару, не брали в команду (учителя всегда выдавали Амирханова как бы в нагрузку какой-нибудь самой адекватной группе), в игре ему не пасовали, рядом не садились. А если вынуждены были сесть, то садились с таким видом, будто будут сидеть не возле Амирханова, а так – по своим делам.
Поскольку Димка почти не разговаривал, у него неплохо развилась способность к невербальному общению. Если он сидел расслабленно и улыбался, значит, ему нравилось то, что он видит. Если напрягался спиной, шеей и затылком и встревоженно пыхтел, значит, боялся, что сейчас вызовут отвечать. А если он дергано озирался, вытягивая шею, делал головой всем подряд странные знаки и масляно-жалостливо выпучивал черные навыкате огромные глаза, значит, шла контрольная и Димке надо было у кого-то списать. Чаще всего в такие моменты он посылал отчаянные сигналы в сторону Казанцева и Ахметзяновой: оба были его вариант и решали математику быстро. Но Казанцев и Ахметзянова реагировали одинаково. Они зло смотрели на Амирханова и шипели в его сторону что-то нечленораздельное, типа «Бр-р-п-шшщ!».
Тогда Димка поворачивался ко мне. Я сидела прямо за ним и тоже была его вариант, но математику решала медленно. Амирханов выпучивал на меня масляно-жалостливые глаза. Я тоже злилась, по той причине, что Димка меня отвлекает, а мне и так плохо – ничего не успеваю. Я говорила ему: «Отстань!», но минут через пять Амирханов опять поворачивался всем корпусом со своим молящим взглядом. Я сдавалась и писала ему на листок те задания, которые уже решила. Потом он нацеплял себе на лицо еще более умоляющий взгляд и снова поворачивался ко мне. И я писала ему следующее, если успевала решить. Он, наверное, думал, что это его выпученные глаза так хорошо работают, но на самом деле я жалела Димку как-то «вообще», в целом, за всю несправедливость и игнор окружающего мира. И, может, в эти моменты я автоматически, незаметно для себя морщилась. Я точно не знаю, но возможно, возможно.
Так, кажется, было всегда. Пока в конце шестого класса не наступил май.
Продолжение читайте здесь