Продолжение воспоминаний Федора Ивановича Тимирязева
В 1815 году цесаревич Константин Павлович был назначен наместником вновь образованного Царства Польского и вскоре отправился в Варшаву, чтобы приступить к организации польской армии и всего нового порядка управления.
Но, отъезжая в Варшаву, он в то же время естественно, с живейшим интересом желал следить за ходом дел на Венском конгрессе и с этой целью испросил соизволения Государя Императора (Александр Павлович) отцу моему (Иван Семенович Тимирязев) оставаться при Государе в Вене, чтобы сообщать ему подробно обо всем имеющем совершиться в его отсутствии.
Подобное поручение как нельзя более совпадало с желаниями отца и кроме того свидетельствовало о доверии, которым он уже пользовался в то время у своего взыскательного шефа. Вскоре, к прямому своему назначению отцу пришлось присоединить еще и другое поручение.
Между прочим возник вопрос о формировании польской армии и, невзирая на вполне искренний энтузиазм поляков в то время и на желание их доказать преданность и усердие своему новому и великодушному монарху, представлялось неудобным и нежелательным образовать польскую армию исключительно из одних национальных элементов.
Вследствие этого и была образована в Вене "особая комиссия" из нескольких военных лиц, которым поручено было заняться составом будущей польской армии, с включением в нее разных частей русских войск, из тех корпусов и дивизий, которые и в прежнее время находились в Польше или на ее границе и более знакомы были с местными условиями и польским наречием.
Кто были остальные члены комиссии, не упомню; знаю только, что и отец был включен в ее состав и во все время своей жизни в Вене принимал деятельное участие в ее занятиях. Заседания комиссии происходили во дворце, в одной из зал, прилегающих к внутренним покоям Александра Павловича.
На больших столах были разложены подробные карты Царства Польского, с обозначением мельчайших пунктов и местностей, где предполагалось размещение войск. На эти карты накалывались булавки с разноцветными головками, причем цвет обозначал национальность тех войск, которые должны были входить в состав каждой размещаемой группы.
Государь часто заходил, лично, в эту залу, чтобы наблюдать за ходом занятой, и отец рассказывал, что однажды, в один особенно жаркий и грозный вечер, Государь удивлялся, как можно было заниматься в этой душной атмосфере и прямо приказал "всем присутствующим не только расстегнуть, но и совсем снять долой сюртуки".
При этом отец говаривал, что, при всей своей молодости, он очень хорошо сознавал всю "личную ответственность" при этих занятиях по отношению к великому князю. Естественно, что в будущем, при приведении в исполнение этих предположений комиссии, ему, как адъютанту цесаревича и бывшему члену комиссии, всего более придется трудиться над этим делом.
"Я очень хорошо знал, присовокуплял отец, что всякое затруднение, встречаемое при выполнении этого плана на месте, неизбежно будет срываться Константином Павловичем на мне".
Государь, неоднократно заходя в залу комиссии, несмотря на обычное ему благодушие и умение владеть собою, выражал на лице своем следы не только утомления, но и раздражения. Стали ходить слухи, что "на конгрессе он уже не всегда встречал прежнее безусловное согласие на все его намерения и предложения, что князь Меттерних начинал часто возбуждать возражения и затруднения и даже Талейран, представитель Франки, стал забывать, чем она была обязана личному участию и вмешательству императора Александра".
"Однажды, рассказывал отец, Государь вошел в нашу залу с каким-то особенно озабоченным видом и, по выслушании некоторых словесных докладов о наших занятиях, обратился ко мне со словами: "Тимирязев, завтра я отправляю тебя к брату в Варшаву; все нужные пакеты и депеши ты получишь от Волконского (Петр Михайлович); а завтра утром зайди ко мне, и я тебе дам еще письмо к великому князю".
Я поклонился, и Государь прошел в свой кабинет. На другой день, когда я явился откланиваться, Александр Павлович, передавая мне, собственноручное письмо к цесаревичу, присовокупил: "И повтори еще брату от меня, чтобы, при первом отсюда распоряжении, армия была готова к выступлению".
Помню очень хорошо, продолжал отец, что эти слова тогда же сильно меня поразили и возбудили необъяснимое недоумение. О каком выступлении армии могла быть речь, после только что так блистательно и бесповоротно оконченного похода, когда единственный нарушитель европейского равновесия находился в отдаленной, почетной ссылке, и все державы жаждали прочного и долгого покоя?.
Понятно, что я не мог дать самому себе никакого ответа на этот вопрос и не счел себя в праве сообщать кому бы то ни было о своем недоразумении. Я выполнил данное мне поручение и затем уже был оставлен великим князем в Варшаве.
По истечении очень недолгого времени, сколько мне помнится, от 10 дней до двух недель, в то время, когда мы все присутствовали в дворцовой церкви на молебствии по случаю годовщины какой-то победы русского оружия, в церкви распространился слух, что "прибыл курьер из Вены, что Наполеон бежал с острова Эльбы, высадился в Канне и что наша армия должна немедленно выступать".
Тогда только выяснилось мне значение слов Государя, при отправлении меня в Варшаву, и чем более я останавливался на этом предмете, тем несомненнее мне представлялось, что когда Александр Павлович произносила при мне эти слова, он уже знал о намерении Наполеона покинуть остров Эльбу.
В то время нашим военным агентом при низложенном французском императоре состоял флигель-адъютант Чернышев (Александр Иванович) и, во время моего пребывания в Вене, мне было известно, что Государь весьма часто получал от Чернышева секретные донесения, остававшиеся тайною для всех. Во мне вкоренилось убеждение, что Александр Павлович не только знал, но ожидал попытки Наполеона вернуться во Францию, и даже не находил нужным, в данную минуту, принимать против этого каких-либо мер.
Вспоминая про то раздражение и недовольство, которое весьма часто высказывалось Государем по поводу происходившего в заседаниях конгресса, мне думается, что он дозволял событиям развиваться естественным путем, предоставляя себе право последнего слова, когда наступит окончательная развязка.
Опасаться чего либо существенного для общего мира Европы от возвращения Наполеона едва ли было возможно, тем более, что успех этого безумного предприятия оказался впоследствии совершенной неожиданностью и для самого Бонапарта, а между тем вновь наступившая тревога могла восстановить всецело ослабевшее несколько первостепенное значение России в вопросах европейской политики.
Подобные предположения, основанные чисто на собственном, инстинктивном убеждении, естественно никогда не могли быть проверены мною какими-либо фактами или сведениями; сам характер их был таков, что мне в то время и не могло даже прийти в голову коснуться их в разговоре с кем-либо. Но, тем не менее во мне самом это убеждение осталось неизменным".
Таков был приблизительно рассказ моего отца, и даже в то время, когда я его слышал от него (лет 30 спустя) чувствовалось, что это заключение не было результатом последующего, зрелого размышления; то был прямой вывод минуты, невольно вытекающий из сопоставлений тех обстоятельств, которые последовательно развивались.
События 1815 года, завершённые вторичным съездом союзных монархов в Вене, после отречения и ссылки Наполеона на остров св. Елены, не ознаменованы в моей памяти никакими особенными эпизодами в личных воспоминаниях моего отца. С того времени наступает для него продолжительный, почти 10-летний период жизни в Варшаве, в звании адъютанта великого князя.
Так, между прочим, отец говорил, что польские генералы, в то первое время предполагавшегося возрождения Польши, с искренним рвением приступили к формированию и обучению войска и, зная, что цесаревич необыкновенно строг и взыскателен, из кожи лезли, чтобы ему угодить. Все эти Хлопицкие, Красинские, Курнатовские по два раза в день выводили полки на городские площади и производили долгие учения, чтобы предстать с честью на смотр великого князя.
А между тем виновник всех этих хлопот относился к этому "по-своему". Обедал он постоянно в 3 часа, потом немного отдыхал, и в 5 часов отправлялся кататься по городу с дежурным адъютантом. При этом никогда не было заранее известно, как и в чем он желает выехать; но когда он выходил в аванзалу, брал фуражку и начинал надевать перчатки, то объявлял, что едет: в коляске, в кабриолете или верхом.
Все это заранее держалось наготове и когда он сходил с крыльца, потребованное уже должно было находиться у подъезда. При малейшем замедлении, шталмейстер его Мих… (?) предпочитал уйти, чтобы не подвергнуться последствиям минутной, но небезопасной вспышки. Проезжая по площадям, где происходили учения, великий князь приказывал остановиться; генерал подбегал к экипажу, вытягивался под козырек, и начинался приблизительно следующий разговор:
- Qu’est-ce que vous faites-ici? (Что вы тут делаете?).
- Nous exerçons, monseigneur! (Учимся, ваше высочество!).
- Vous exercez! Est-ce que vous savez ce que c’est que des exercices militaires? Je ne sais pas, par quoi j’ai mérité cette punition de devoir commander à des ignares pareils! (Учитесь?! Да знаете ли вы что такое воинское ученье? Не знаю, чем я заслужил это наказание командовать подобными невеждами). Пошел!
И таким образом переезжали на другую площадь, и повторялось более или мене тоже самое. Иногда, покосившись на безмолвно-красноречивый протест своего правдивого адъютанта, он проговаривал: - Вам (он всегда говорил вы, когда сердился) это, кажется, не нравится.
Отец тогда позволял себе заявить, что, "по его мнению, они ужасно стараются угодить и заслуживают во всяком случае, ободряющего слова".
- Вам так кажется, позвольте же мне лучше знать!*
*Страсть к воинскому ученью, к всевозможным выправкам и муштре была слабостью в Константине Павловиче, от природы добром и великодушном. Эту страсть безуспешно преодолевала в нем его державная бабка (Екатерина II). По ее приказанию, однажды, выставлены были у его подъезда все дворцовые трубочисты с метлами. На вопрос удивленного юноши, возвращавшегося домой с прогулки, отвечали ему: Это для вас, по приказанию бабушки. Не угодно ли с ними играть? (Слышано от старых людей).
Отец при этом говорил, что это происходило именно в то время, когда вся наша армия находилась еще за границей в походе, и Польша была предоставлена совершенно собственным силам.
И тот же великий князь, 15 лет спустя, до того привязался к полякам, что во время польского восстания покинул Варшаву во главе всех русских войск, чтобы не сделать ни одного выстрела и не пролить ни одной капли столь дорогой ему польской крови!
Как объяснить это противоречие, тем более что, любя их искренно, он все время, до конца своего пребывания между ними, на каждом шагу их раздражал. Впрочем, к этому отец прибавлял всегда, что "все тяжелые, подчас даже жестокие инстинкты Константина Павловича обнаруживались исключительно при виде воинского фронта: тогда он мгновенно весь преображался; глаза загорались, дыхание спиралось, и он просто дрожал от волнения". Требования его были настолько строги и педантичны, что почти ни одного учения не обходилось без некоторых замешательств, и тогда уже горе провинившимся!
И тот же человек возвращался домой и садился за стол самым радушным, внимательным и любезным хозяином, так что даже, когда ему в разговоре случалось невольно прервать чью-нибудь речь, то он немедленно останавливался и извинялся. Бывали случаи, что и в пылу негодования, перед фронтом, он приходил в себя, и с возвращающимся сознанием немедленно проявлялись присущие ему великодушные, почти рыцарские свойства.
Здесь представляется уместным привести один эпизод, рассказанный отцом, по поводу умения великого князя поправлять свои невольные увлечения.
Отец был как-то командирован в один из польских городов (какой, не упомню) где была собрана вновь образованная из разных сводных частей драгунская кавалерийская дивизия, поступавшая под начальство великого князя. Отцу было поручено осмотреть ее подробно во всех частях, подучить и подготовить, по возможности, к августейшему смотру и донести, в каком положении он ее найдет.
Прибыв к месту назначения, он нашел эти полки в весьма неудовлетворительном во всех отношениях состоянии. Главной тому причиной было, что эта дивизия была вновь образована из драгунских частей, взятых по разным кавалерийским полкам, расположенным в южной части России, по возвращении с похода.
Весьма естественно, что каждый полковой командир, которому приказано было выделить из своего полка часть людей и лошадей для сформирования этого сводного войска, отсылал туда все, что у него было похуже и от чего ему желательно было избавиться или, по меньшей мере, чего ему менее было жалко.
Лошади были заморённые, мало выезженные, люди недостаточно обученные, плохо обмундированные, полки, в своем новом составе, не привыкшие к своему новому строю - словом, вся дивизия требовала времени и ремонта в людях и лошадях, чтобы явиться на какой бы то ни было смотр вообще и уже подавно, чтобы предстать пред грозные очи своего нового верховного командира.
Из четырех полков лучшим оказался первый полк, которым командовал полковник Бартоломей (?), - толстый, неуклюжий, но в высшей степени добросовестный и опытный кавалерист. Он уже успел, хоть несколько, подкормить лошадей, подтянуть солдат и придать им некоторый вид регулярного строя. Отец провозился с этой дивизией недели две, стараясь посвятить ее, по возможности, во все тонкости ожидавших их требований, и затем вернулся в Варшаву.
Докладывая великому князю о результате своей поездки, отец не скрыл от него печального состояния, в котором он нашел это войско, объяснив, что нынешние командиры за него не ответственны и закончил свое подробное донесение заявлением, что первый полк, относительно, еще гораздо лучше остальных!
- А кто им командует? - спросил великий князь.
- Полковник Бартоломей.
- Какой вздор! - воскликнул Константин Павлович; - может ли быть что-нибудь хорошее у этого толстяка?
- Полк его, положительно, лучше других, - повторил отец, - как вы сами изволите в том убедиться на смотру.
- Не может быть, - отрезал великий князь, и заговорил о другом.
Наступил, наконец, день грозного смотра и началось дефилирование полков новой драгунской дивизии перед цесаревичем. Избалованный выправкой и щеголеватым видом не только гвардейских полков, но и армейских войск, усвоивших издавна все тончайшие условия его взыскательных требований, великий князь, хотя и подготовленный моим отцом, естественно пришел в ужас, от того, что предстало его очам.
Он пропускал мимо себя ряды за рядами в мрачном молчании, не здороваясь, по обыкновению, с людьми и, когда прошёл первый полк, остановил рукою дальнейшее движение и, среди воцарившегося мертвенного молчания и какого- то всеобщего оцепенения, подозвал полкового командира и, остановив на нем свой насмешливый взор, произнес:
- Удивляюсь, полковник, как вам могла прийти в голову мысль, что вы можете служить со мною. Вложите свою шпагу и извольте ехать, куда вам угодно.
Бедный Бартоломей молча повернул свою лошадь и отъехал. Смотр возобновился. По мере того, как проходил второй полк, в несравненно, худшем виде, чем первый, великий князь все более и более хмурился и, наконец, не вытерпел и подозвал отца.
- Ты был прав; первый полк все-таки лучше других; пошли вернуть Бартоломея.
Когда вся дивизия прошла, и появился Бартоломей, великий князь подъехал к нему, протянул ему руку и при всех громогласно произнес: "Прошу у вас извинения, полковник; я погорячился и сочту за особенное удовольствие служить с вами".
Подобная черта искупает много тяжелых минут и для подобных характеров имеет большое значение.
В 1816 году император Александр посетил Варшаву и пробыл там довольно долго. В этот приезд двора в Варшаву, случился эпизод, весьма знаменательный в службе моего отца и достойный упоминания, главным образом, потому, что он характеризует весьма рельефно отношение великого князя к его подчинённым.
"Наступил последний день пребывания Александра Павловича в Варшаве. Вечером, городом, давался роскошный бал в честь державного гостя. Государь был очень в духе, любезен со всеми, танцевал "тампет" и, уехав с бала, не ложился спать, разрешил еще все последние доклады и представления цесаревича, сел в коляску и отправился в обратный путь в Петербург.
Между прочим, на бале Государь подходил и ко мне и сказал приблизительно следующее: "Всякий раз брат мой все более и более доволен твоей службой; благодарю тебя".
Столь милостивые слова были настолько лестны и приятны, что я счел себя с избытком вознагражденным за все утомительные хлопоты последних дней. Когда Государь с великим князем уехали с бала, мы все тоже немедленно воспользовались свободой и разъехались по домам.
Зная, что наш гость должен в ту же ночь выехать, я с наслаждением, разделся, лег и тотчас уснул богатырским сном. Не прошло и часа времени, как вбежал мой человек и объявил, что великий князь меня требует. Раздраженный и недовольный вскочил я с постели, наскоро оделся и отправился во дворец.
Меня прямо провели в уборную, где я застал Константина Павловича в кресле, в белом как снег пикейном халате, с сигарою во рту и в необыкновенно-веселом настроении духа.
- Фи, какая заспанная фигура! - встретил она, меня; как ты думаешь, зачем я тебя вызвал?
- Не могу знать, ваше высочество.
- Ну, однако?
- Вероятно какая-нибудь командировка?
- Ошибся, - воскликнул великий князь, видимо наслаждаясь моим недоумением и, помучив меня еще несколько вопросами, вдруг объявил: - Вот зачем! и с этими словами вынул из-под полы своего халата пару полковничьих эполет.
Сюрприз был действительно неожиданный, тем более, что прошло не более одного года, как я был произведен в ротмистры; но всё значение этой награды заключалось именно в этом сердечном способе её осуществить. Видимо, Константину Павловичу доставляло такое искреннее удовольствие порадовать своего адъютанта этой неожиданной монаршей милостью, что он не мог выдержать до следующего утра и, послав тотчас по отъезде Государя за эполетами, придумал всю эту обстановку.
На другой день я уже явился на дежурство в полковничьих эполетах, к немалому изумлению всех моих товарищей и сослуживцев".
Таков был рассказ моего отца, и нельзя при этом не поражаться тем контрастом свойств, которые могут уживаться в одной и той же натуре человеческой. И ни в ком подобные противоречия не встречались в таком изобилии, как в цесаревиче Константине Павловиче.
Но при этом, по отзыву отца, сердечные движения в нем всегда были вполне сознательны, тогда как его вспышки гнева и ярости весьма часто были результатом минутного полнейшего самозабвения и отсутствия всякого сознания, и самые их размеры, не соответствовавшие нисколько ничтожности вызвавших их поводов, свидетельствовали подчас о какой-то действительной, почти психической невменяемости.