Ведь смерть права, бушуя и губя:
Она есть долг несовершенной формы,
Не превратившей в Божий луч себя.
Даниил Андреев
Успенская церковь была маленькой, древней, слегка обветшалой, да и стояла на окраине городка, но люди ее любили: место намоленное, свое, домашнее.
Баба Гаша на Рождество приносила в церковь горшочек с белой розой, а на Пасху — с красной. И втайне молилась, чтобы Господь удержал ее внучку Яну от греха, потому что та что ни ночь залезала в церковь через боковую дверцу и занималась там чем-то недобрым, раз не делала этого при свете дня.
Больше всего бабу Гашу пугало преображение Яны после возвращения из ночного похода в церковь: глаза девушки светились, лицо становилось чистым, а рыжие волосы сияли пожаром. И старушка даже подумать боялась о том, что происходило в церкви по ночам.
Она жаловалась на внучку священнику, но отец Савва не верил в ночные шабаши в храме Божием и не принимал старухины страхи всерьез.
Эту дверцу в городке называла двёркой. Она никогда не запиралась, поскольку никто не станет красть ведра, швабры, лейки, лопаты, тяпки, грабли да мешки с мелом, который разводили в воде, чтобы раз в год освежить стены храма.
По легенде же, которую в городке знали все, эта двёрка предназначалась для дьявола, падшего ангела, который через нее по ночам проникает в храм, чтобы в который раз и безо всякой надежды пытается вымолить у Господа прощение за зло, чинимое людям, но уползает в ад непрощенным и плачущим. В этой легенде дьявол представлялся маленьким, сереньким, ничтожненьким, как какая-нибудь безвредная псинка вроде Малинки, которая в базарные дни, в четверг и воскресенье, бегала по рынку в рядах, выпрашивая хотя бы косточку, но на нее редко кто обращал внимание, словно была она жалкой невидимкой.
— Это просто кладовка, - сердито говорил отец Савва, настоятель церкви. - И не бывает диавол безвредным, потому что он само зло, а на Страшном суде — свидетель обвинения и палач. Он есть врата ада и погибель души, а не ваша эта вшивая Малинка! И победить его силами человеческими так же невозоможно, как построить царство Божие в непреображенном мире...
Люди кивали, крестились, но маленького серого черта все-таки жалели.
Баба же Гаша дьявола боялась больше, чем своего покойного мужа. Боялась и погибели души, и врат ада, и внучки Яны, которую однажды выгнали с пасхальной службы, когда она с криком «Воистину воскрес!» упала и забилась в судорогах чудовищного оргазма, орошая скверной соседей и по-обезьяньи корчась на полу.
Андрей Есаулов был совершенно не согласен с бабой Гашей и всеми, кто считал Яну чуть ли не чокнутой. Для него она была девушкой прекрасной, дивной, замечательной и единственной на свете, и он этого не скрывал.
— Я б тебе поверила, - говорила баба Гаша, - кабы не горб. Горбу твоему не верю, милый.
Яна же смотрела на Есаулова расширенными глазами и обходила стороной.
Андрей был горбат, хотя и высок ростом и славен бархатисто-черными глазами. На пару с отцом он держал авторемонтную мастерскую, которая была известна не только в городке, но и в округе. Днем он чинил машины, вечером читал книги, а ночью следил за Яной, устроив засаду в кустах, откуда хорошо была видна церковь и ее боковая двёрка.
Ночь за ночью, от заката до рассвета он наблюдал за этой чертовой двёркой, но Яна не приходила. Раза два или три ему казалось, что кто-то образуется у этой дверки, как будто призрак, но стоило Андрею броситься к церкви, как неведомое существо исчезало. А войти в храм через главный вход он не мог — тяжелые двери до утра были на замке. Рано же утром — он видел своими глазами — двери тихонько приотворялись, из них появлялась Яна, которая, оглянувшись по сторонам, бросалась бежать и тотчас скрывалась за углом.
Наконец настала ночь, которая перевернула жизнь Андрея и Яны.
Той ночью Есаулов впервые увидел Яну, подкрадывавшуюся к двёрке. Приседая и поминутно оглядываясь, она проскользнула в кладовку и захлопнула за собой дверь. Андрей бросился к церкви, попытался дверцу открыть — она поддалась не сразу. После нескольких попыток ему удалось отворить дверцу и, опустившись на четвереньки, проползти между ведрами и мешками с мелом до стены, которая только на первый взгляд казалась монолитной. Стоило ему положить ладонь на кирпич, как перед ним открылся проем, потянуло ладаном, воском и еще чем-то, о чем он читал в книгах, но в ту минуту напрочь забыл.
Он вполз в темную церковь, услышал надсадный хрип, с трудом разглядел фигуру Яны, беспокойно лежавшей на полу, и, подвывая тихонько от страха, двинулся к ней на коленях, и полз на коленях, пока не коснулся кончиками пальцев женской руки и не потерял сознание.
Очнулся он рано утром, на рассвете, на паперти с Яной на руках.
Платье на ней было разодрано, ее руки и бедра были испачканы кровью.
Вдруг весь задрожав, Андрей обвел взглядом небольшую площадь перед храмом, обсаженную цветущей жимолостью и левкоями, прижал Яну к груди и бросился бежать.
Во дворе бабы Гаши Андрей усадил девушку у колодца, смыл с нее кровь и после этого постучал в дверь.
— Ну вот, - сказала баба Гаша. - Так я и знала.
Целый месяц Андрей и Яна пытались вспомнить, что же произошло той ночью в Успенской церкви, но попытки оказались безрезультатными.
Через месяц, устав от гаданий, они поженились.
На их венчание в церковь собрался чуть не весь городок. Все слыхали о каком-то таинственном происшествии, случившемся ночью в церкви, но никто ничего не знал определенно да и не мог знать.
Баба Гаша любовалась красавицей Яной с короной на рыжих волосах, празднично пылавших пожаром, и красавцем Андреем, который в строгом костюме вовсе не казался горбатым.
Спустя десять месяцев Яна родила мальчика, которого назвали Михаилом, Мишей.
Мальчику исполнилось полтора года, когда Яна, проснувшись однажды среди ночи, схватила нож и перерезала сыну горло.
— Я уже делала это, - сказала она потрясенному мужу, который пытался понять, почему она решилась на злое дело. - Почему — не знаю. Не помню. Может, во сне, а может, и наяву.
Она была в отчаянии, но не могла изменить ход вещей.
В тюрьме она тихо угасла.
Андрей перестал читать книги, потому что в них его подстерегали привидения, и отдался работе, но так и не смог избыть тяжесть, которая однажды навалилась на него и уже не отпускала. По воскресеньям он приходил на кладбище, ухаживал за могилой бабы Гаши, а потом шел к церкви и подолгу сидел на корточках перед двёркой, из-за которой тянуло тонким запахом ладана, воска и чего-то такого, о чем он читал в книгах, но забыл...
Мы пытаемся представить себе Бога в физическом облике, например в облике благообразного старца, восседающего на облаках, но это не приближает нас к Нему.
Мы пытаемся представить себе дьявола с хвостом, рогами, козлиными копытами — во всяком случае, это повнушительнее, чем жалкая серая собачонка-побирушка, на которую можно не обращать внимания,— но это не отдаляет нас от него.
Еще мы пытаемся утверждать, что Бог и дьявол — это глубины нашей собственной души, где добро сражается со злом. Наше воображение рисует сияющие вершины и мрачные пропасти, поражающие своим величием — величием добра и грандиозностью зла. И нам трудно, почти невозможно смириться с тем, что там, где-то там ждут нас не великолепные или ужасные порталы, а маленькая ничтожная двёрка, сколоченная из пяти-шести дощечек и кое-как побеленная, дверца без всяких замков и запоров, всегда наготове, как любовь или смерть, и ничего другого к этой истории я не могу добавить...