«Мцыри» – всероссийский фестиваль, в котором приняли участие авторы из более тридцати регионов России. Среди победителей Анастасия Бондарева, занявшая третье место. В качестве спецприза от «Печорин.нет» представляем рецензию на ее стихи от критика, поэта, прозаика и искусствоведа Елены Крюковой.
Анастасия Бондарева внутри поэтической ритмики свободно обращается и со своим внутренним миром, и с изображениями мира внешнего, жизни и судьбы, и с вербальным пространством стиха: редко кому удается так стремительно проходить, почти пролетать сквозь архитектуру строк и композиционное сплетение смыслов. Эти неподражаемые интонации – словно легчайшие объятия бытию, невесомо посланные ему благословения.
И любовь, тематически вечная материя для поэта, под окружностью этого вольного полёта предстаёт не как лейтмотив жизни, не как её Grundton (основной тон), а как один из её перламутровых штрихов, импрессионистских мерцающих полутонов:
Я знаю только то,
Что не моя вина
В падении снежинок бессловесных,
Что не придёт нечаянно весна,
Что не построят лестниц донебесных.
Что не споёт замёрзший соловей,
Что не прискачет кенгуру из Атлантиды,
Что не наступит века веселей,
И сердце не смягчится от обиды.
Поэтика Анастасии Бондаревой парит между чистотой и беспечностью детства и ясно предчувствуемой драмой взрослой жизни. Время – загадочная категория; оно слишком неуловимо, чтобы поэту можно было зафиксировать его, подобно тому, как резкий и чётко очерченный плакат фиксирует социальную насущность, и слишком велико и весомо, чтобы обрисовать его во всём объёме, в совокупности образов и смыслов. Однако поэт обладает некой чувствительной мембраной; мембрана эта оборачивается к миру, воспринимающему, то метафорической, сугубо красочной, колористической стороной, то нравственно-социальной, мучительно-строгой, и так мы, ныряя в тексты поэта, как в широкие небеса, можем приметить его лоцию, его прозрачный путь между нагромождениями грозовых туч Времени:
(...) Ты тут и там, я – где-то между делом,
Ищу усердно смысл бытия.
Если расколется когда-нибудь земля,
Я стану островком осиротелым
Или дождливым продолжением...
тебя. (...)
Автор на редкость точно и в то же время таинственно, скрытно обозначает жизненные вехи, разграничивает фрагменты пройденного пути и тревожно предчувствует будущее. Да, оно не обязательно весёлое и беспечное. Времена диктуют нам их восприятие и их толкование. Детство прожито. Перейдён порог. Взросления? Юности, которую так все превозносят и хвалят, ибо она, по мнению многих, является концентрацией сил, радости, праздничного, оптимистического мироощущения?
А на поверку, сквозь призму стихотворения, взрослая жизнь оказывается совсем не апофеозом счастья и уверенности в завтрашнем дне. Юность – это проверка духа на прочность. И то тёплое пальто детства, в которое ты укутывался вчера, уже мало тебе. А душе, да, потребен простор. Такой, в котором можно утонуть. Такой, что, в унисон с поделенным на календарные символы Временем, не боится ни полноты, ни пустоты.
А в пустоте, если верить древним учениям Востока и размышлениям философов Нового времени (Д.М. Панин. Теория густот: Опыт христианской философии конца XX века. Москва, «Мысль», 1993), таится наибольшая густота и полнота.
И вдруг из воздуха и ветра, из воистину другой Вселенной незнакомый человек тянет девушке, впервые в жизни ощутившей страдание безвыходности и пустые сферы одиночества, синие (небесные!) васильки в дрожащей старой руке:
Тепло ко мне, к несчастью, не спешило:
Не по размеру старое пальто.
Я выросла и душу закалила,
Теперь она – большое решето:
Просеивает жизнь и бережёт от сора,
Разнеживает осень изнутри.
И воздух занимает у простора,
И пустотой метёт календари.
И вот иду с душой полудырявой
(Но это всё, наверно, пустяки?),
Как вдруг своей ладошкой худощавой
Чужая бабушка мне тянет васильки.
Здесь васильки – превосходно найденная метафора неба, и оно из недосягаемого внезапно становится родным, близким, передаётся из рук в руки. И оно, небо, так же смертно, как быстро увядающие цветы, и так же вечно, как вечна синева (по византийской символике – традиционный, в иконописи, цвет плаща Богородицы).
Но цветок не только напоминает здесь о небе; цветок – это дар, равновеликий жизни, а жизнь сама как цветок Райского Сада, только мы столько долгих веков всё стараемся его затоптать, вырвать с корнем. И «полудырявая душа» в стихотворении – это тоже скрытая метафора; ткань в дырах – ведь это ещё немного, и рыболовная сеть, и именно в такую, открытую людскому морю, издырявленную душу, свободно заплывают рыбы. А метафорика рыбы говорит нам опять о любви (двумя целующимися рыбами подписывали свои письма первохристиане...), о тайне молчания.
Решето, дыры, пустота – символика ускользающей жизни, исчезающей любви, тающей красоты; но васильки, протянутые старой женщиной в дар, есть символика возвращения жизни и благословения небес. «Чужая бабушка...»? Чужих людей нет. Все друг другу родные.
Анастасия Бондарева смело помещает себя в гущу стихий, в центр коловрата природы, а это значит – в центр мироздания.
Она не занимается описательностью и копированием, не рассматривает природу ни в лупу, ни в телескоп; она пишет себя как часть природы, и вдруг микроявление становится фактом мегамира («...листья – льдины на земле...»), а ветер превращается в саму стихию необъяснимой жизни, в синоним судьбы, насквозь продувая, пронизывая космическим холодом суждённое и несбывшееся:
Иду, иду – а дождь навстречу,
А листья – льдины на земле,
А ветер свищет – не замечу,
Как он сквозь жизнь свистит во мне.
Ветер, свистящий сквозь жизнь, – это великолепно найденное утверждение себя на равных с природой, осознание себя не только (и не просто!) живым природным фрагментом, но и летящей над хаосом светлой человеческой мыслью; это снова внутренний полет, крылатое поднятие над тем, что причиняет мучения.
Поэт поднялся над страданием. Он не замечает, как страдание, боль летят сквозь него. Ибо поэт сам летит над ними.
И это есть апология, констатация и воспевание высшей свободы, данной не просто человеку разумному, но человеку-художнику, имеющему право и талант осмыслить Мир с позиции победы духа, духовного торжества.
А вот и картина соревнования с вездесущим Временем.
Поэт выходит на единоборство с ним, перечисляя приметы повседневности, упоминая о пути (о судьбе) и о пьедестале (о славе). Вспомним Анну Ахматову: «А наутро притащится слава / Погремушкой над ухом трещать...».
Что такое судьба, мы не знаем. Мы очень часто произносим это слово применительно к разнообразным житейским ситуациям, и за время долгого употребления оно стёрлось, утратило первозданную трагическую силу. Совершенно так же мы не представляем, что такое слава; всю её тяжесть и всю её горечь (отнюдь не сладость) хорошо представляют те, кто ею обременён (= награждён); но они, как водится, предпочитают об этом не говорить, всячески восхваляя существование внутри пространства славы, гордясь её благами.
Однако судьба и слава – ничто в сравнении с любовью, пусть даже утраченной, пусть обращённой в своё призрачное отражение. Зато она отражается не в изготовленном руками человека зеркале, не в искусственных отблесках амальгамы, а в самой вольной природе, в разлитых по городскому асфальту слезах дождя...
(...) Суров наш век? А мы его суровей.
Глотаем жизнь, чтоб кто-то не забрал.
Смеёмся, причитаем, хмурим брови,
Усердно ищем путь и пьедестал.
Но в одночасье всё меняет краски:
Москва укрылась жёлтой пеленой,
И память о когда-то доброй сказке
Соединяет в лужах одиноких нас с тобой.
Пространство в стихах Анастасии Бондаревой всё время движется, как движется и она сама. Пространство летит, плывёт, отражает, дышит, сгущается, бьёт тебя дождём, но не застывает. Оно не позирует – оно есть ты сам. И вот оно преображается. Эта удивительная метанойя и есть свободная работа поэта с метафорой, находящейся на грани риска, на грани фола:
Бульварный кит плывёт по соку лета,
И ты такой же кит – у лета просишь сок... (...)
Поэт – творец бытия, вернее, его со-творец. Он независим. Он крутит себя, свою душу и своё сердце как некий неостановимый, сияющий во тьме, роковой фильм. Он хочет присвоить истину Мира, манящего своею сладостью, соблазняющего своею неуловимой, магнитной роскошью. Он смотрит внутрь себя – и именно там, внутри, находит ту драгоценность, что согреет в любом ледяном чертоге любой лютой зимы...
(...) Кладёшь земную, человеческую суть
И крутишь своё светлое кино,
Пытаешься в карманы завернуть
Всю истину медового пространства,
Блестящность шёлкового платья-бытия,
Чтоб, не имея времягодного гражданства,
Достать тепло зимой из самого себя.
Чтоб, не имея паспорт чужеземца,
Ласкать прибой из лета серебра
И подпевать французу или немцу:
Ланфрен-ланфра,
Ланфрен-ланфра,
Ланфрен-ланфра.
Это полудетское, фривольное, фрондёрское «ланфрен-ланфра», этот бессмысленный фолк-припев на грани веселья и отчаяния, на грани карнавала и горючих слёз, звучит беспечной, лёгкой, безоглядной музыкой, поддерживающей тебя в трудную минуту скитаний, в момент тяжёлого выбора, в момент изгнания, ссылки, забвения.
Мы все подвержены забвению. Нас всех однажды забудут. А поэта – не забудут. Его споют. Его – прошепчут. Его – запомнят.
Анастасия Бондарева – поэт. Полёта ей. Свободы ей. Такой же предельной искренности. И любой, какой угодно, судьбы.
...но лучше бы – счастливой.
Читать стихотворения молодого автора
⠀
Автор статьи: Елена Крюкова – русский поэт, прозаик и искусствовед, лауреат межд. и российских литературных конкурсов и премий.
⠀