1-я главачасть
По его возбуждённому состоянию я понимаю – ждал. Прикрыв дверь палаты, прохожу к окну, распростёртому справа от его койки, и останавливаюсь. Потакать сразу – не хочу. Не хочу спешить на смердя.щий блеск его поредевшей улыбки с дарами из внешнего мира. Не выказывая никаких эмоций, останавливаюсь в пол-оборота к ёрзающему, взволнованному, чавкаю.щему собственным языком на кровати в углу молодому человеку, и умиротворённо разглядываю коричневый кирпич, мокрой стеной вставший снаружи. Нескончаемая стена, увенчанная ржа.вой колю.чей проволокой, поблёскивает после дождя каплями, искрится, как рождественская гирлянда. Он весь в нетерпении, - вижу его переферийно, - ему не сидится, подпрыгивает на своей койке, скрипит пружиной, хрустит костяшками пальцев и давится слю.ной. Решив его подразнить, достаю из кармана халата шоколадное яйцо и одну сигар.ету, заранее вынутую из пачки. Отстранённо, словно бы невзначай, словно бы и не ему вовсе, а так, чтобы не мешались, не оттопыривали карман попусту. Он заго.готал, и губы его запрыгали, заходили ходуном, и слю.ны, которую он втягивал в себя смачно и громко, сделалось еще больше. Подсев поближе к подушке и привалившись к ней грудью, словно приобнимая, парень легонько похлопал ладонью по ее перьевому боку. "Поразительно, где-то и вовсе не ду.рак", - подумал я и скрыл свою левую руку в кармане вместе с ее содержимым. Продолжая улыбаться и поглаживать подушку, выпрямляется не сводя с меня хитрого взгляда. Я приоткрываю окно, вновь достаю сиг.арету, оставив яй.цо покоиться на дне кармана, и раску.риваю её. Я лишь раззадорил его, смех делается более энергичным и нерв.ным. Ясно чего он желает сильнее всего, но подойти ко мне он не решается. Как обычно, ожидая приглашения. Кашлянув, выпускаю на улицу дым первой затя.жки и, изогнув руку в локте, слегка приподнимаю ее над головой и потрясываю сигар.етой. Крякнув, а затем и взвиз.гнув, он соскочил с кровати и буквально выр.вал сига.рету из моих пальцев. Кур.ит он жадно, затяги.вается долго и звонко, обволакивая фил.ьтр своими червеподобными губами. Руки его трясутся, и пепел валится на подоконник. Ресницы его, коим позавидует и верблюд, упоенно дрожат, а в полуприкрытых веках легко просматриваются юркие серые глазки, возбу.ждение которых нарисовалось при моем проявлении, сменилось после пары тяг на блаженное спокойствие. Расслабившись, он больше не скачет, не смеётся и не "ухает" по-своему. Получив желаемое, он наслаждается. Позволяю ему побыть наедине с сигар.етой, отхожу от окна, оставив его захме.левшим, всего в дыму и послегрозовом, утреннем, вкусном сплине. Подхожу к его кровати и откидываю подушку. Под ней, как и ожидалось, я обнаруживаю аккуратно свернутый в рулон холст. Не просматривая, я вдеваю его в подмышку. На место вернув подушку и водрузив на нее шоколадное яйцо, направляюсь к выходу из палаты. Надавив на дверную ручку, отпускаю ее, возвращаюсь к окну и закрываю его. Он невыразительно пя.лится во двор и кажется совсем меня не замечает. Отсутствующий взгляд, даже когда я выковыриваю оку.рок из его дрожащих пальцев. Он не реагирует. В пустоте его глаз зияет белое пятно моего халата. В своеобразном трансе он не замечает закрытого окна и отсутствие сига.реты, и моего ухода. В последний раз обследую взглядом всё помещение: заляпанные краской тумбочка и пол рядом с ней, краскоподтёки так же у окна и кровати, частично вымазаны чёрным постельное бельё и часть стены над тумбочкой. Слева от мольберта, что, по не понятной для меня причине, расположен у раковины, свалены в кучу десяток использованных тюбиков из-под краски, кисти, обрывки газет и бумаги. «Скажу, чтобы Света.., - он потупился на меня. Соскользнул с подоконника и обогнув мольберт, сполоснул в раковине лицо и вернулся в койку. Сел, загнув ноги под себя, и принялся за шоколадное яйцо. - Я попрошу Светлану Анатольевну зайти к тебе позже и прибраться», - сказал я и вышел.
Имитация труда зачастую тяжелее самого труда. Ведь изобретательное изображение трудовой деятельности – процесс отнюдь не механический, здесь творческий подход нужен: и перекладывание бумаг из одной стопки в другую и обратно, и бездумное клацанье по компьютерной клавиатуре, – всё это с лицом испещрённым напряжением и мыслью, – а так же учащенные пере.куры, перекусы и чаепития, великое множество безмятежного и невразумительного общения с коллегами, пока, наконец, рутинный рабочий день не растворяется сам в себе, превращаясь в беспечный вечер, наполненный тяго.стным ожиданием очередного рабочего дня.
Приоткрыв дверь в палату перед уходом, обнаруживаю его сидящим у окна на стуле. Припав грудью к подоконнику и сложив на него согнутые в локтях руки, он, уткнувшись в них своим узким лбом, спит рядом с мольбертом, который он придвинул ближе к тумбочке и окну, прикрыв куском газеты, отчего практически невозможно разглядеть над чем он работал, пока его не сморил сон. Рядом с покоящейся головой валяются тюбики краски и кисти, сохнет палитра. Разбросанный по подоконнику набор весьма ску.ден, надо бы не забыть его пополнить, думаю я, и выхожу, тихонько прикрыв за собой дверь.
На пару минут заскакиваю домой. Не разувшись прохожу на цыпочках в комнату. Нахожу в коробке собственное творение, давно и тщательно отобранное из десятков других. Долго смотрю на него, сверлю глазами, хму.рюсь и всячески сомневаюсь. Даже не верится, что я это делаю, опять. Но тем не менее сворачиваю один рисунок в другой(собственным к верху, дабы в глаза он бросился первым), утрамбовываю в тубус и снова в путь. Накрапывает дождь. Не обращая на него никакого внимания, я иду к своей цели. Трево.жные мысли не позволяют продрогнуть, держат в напряжении. Тубус под мышкой так же греет, он словно раскалён и не позволяет остановиться. Торопливо набираю номер телефона, пока дожидаюсь автобус и брожу по остановке взад-вперёд. Ответил – «Жду», – и сразу же положил трубку. Остановка поредела с приходом автобуса. Осторожно пробираюсь внутрь седьмого номера и предпочитаю остаться на ногах, уткнувшись плечом в вертикальный поручень. Маршрут не успевает поддаться рже памяти. Множество раз за год курсирую я между своим домом и его. Множество лет. Сколько? Семь или девять? Силясь вспомнить, жмурюсь, и капля дождя, ранее схоронившаяся в бровях, щекоча скользит к носу, а затем к губам. Удаляю ее с лица свободной правой рукой. Уж точно около десяти, но никак не десять. Ум напрягает тело, я деревенею и становлюсь едва ли не твёрже поручня, в который упираюсь плечом. Вероятно, девять лет. Возможно, что и восемь, но точно не десять. Время летит неумолимо.
Автобус доставляет к нужной остановке, и я схожу на тротуар. Апрель погодой не балует, кутаюсь плотнее в плащ, меняю подмышки для тубуса и ухожу прочь от остановки. Автоматически шагаю привычным маршрутом: вверх до памятника, затем направо к скверу и снова направо. Престижный район. Пь.яных и дра.ных днём с огнём. Певучие птицы. Дорогие автомобили. Дома и люди здесь приличнее, чем в моём районе, опрятнее что ли, благороднее.
Миновав консьержа, – который не пропускал меня до тех пор, пока я трижды не протёр свою подошву о входной коврик, – поднимаюсь на лифте на нужный этаж. Меня, как и всегда, встретил не то дворецкий, не то слуга. Молчит по обыкновению. Не то немой, не то прекрасно осознающий, что с таким как я, можно и без церемоний. Не слышал в его исполнении за все эти годы ни единого слова. Нехотя впускает в прихожую и провожает до кабинета. Дважды щелкнув костяшками пальцев по деревянной двери, отворяет ее, слегка склонив голову в образовавшееся пространство, и учтиво, но с какой-то горделивой усмешкой в глазах, пускает меня внутрь.
Продолжение следует...