Из автобиографических записок княжны Варвары Николаевны Репниной-Волконской
В 1811 году мы были в Париже. Это был год знаменитой кометы, которая, уверяют, воздействовала на виноградники. Отсюда "вино кометы", как говорили в моем детстве. Кажется, тогда же мои родители были в Эперне у одного богатого владельца виноградников, очень гостеприимного человека; он напоил шампанским наших лакеев и кучеров, а в экипажи велел положить бутылок с этими вином.
Отца моего (Николай Григорьевич Репнин-Волконский) назначали посланником в Испанию к брату Наполеона Жозефу, но Наполеон задерживал моего отца в Париже. Помню, что меня водили гулять в садик, соседний с нашим помещением, и г-жа Лафон, жившая над нами, бросала мне туда конфеты прямо на голову.
После всех войн осталось много вдов и сирот. Мать моя (Варвара Алексеевна Репнина-Волконская) устроила для них дамское общество (Патриотическое общество) под своим председательством. Пособие разносились по домам. Она же создала общественными средствами Патриотический институт; купцы, безденежно доставляли утварь и ткани, учителя преподавали тоже не получая жалованья, и это в течение года.
Отъезжая в чужие края, мамА передала Патриотический институт сестре своей Уваровой (графиня Екатерина Алексеевна), у которой правой рукой была ее воспитательница мамзель Калам. Она навещала бедных, и они приходили к ней. Одной женщине, за ее дурное поведение, отказала она в помощи.
Та требовала, стала кричать и преследовать. Тогда Калам, не зная как ей быть, закричала: "Иван, Федор, Василий, да возмить эта женшин, прогонять ей!". В 45 лет, проведённых в России, мамзель Калам не выучилась по-русски, не имея случаев говорить на этом языке иначе, как только с прислугою.
В этом 1812 году папА уехал на войну в корпус Витгенштейна. Нас было трое: сестра Александра, брат Василий и я. Мама говорила нам, чтоб "мы молились Богу за папА, что он на войне". Я сказала: "как будет странно, если он вернется с одною рукою!". Сестра толкнула меня локтем и указала на мамА, у которой текли слезы по щекам.
Отец мой в 1814 году назначен был вице-королем в Саксонию (князь Николай Григорьевич Репнин: Vice-König von Saxen). Я живо помню Дрезден, Брюльскую террасу, большую лестницу, которую там устроил папА, возобновивший и мост через Эльбу, взорванный французами.
Мы жили в королевском дворце, и я помню многих лиц, служивших под начальством моего отца: адъютанта Иллариона Михайловича Бибикова и его брата дежурного офицера Владимира, адъютантов Бедрягу, Рычкова, немца-офицера Функе, которому я положила в карман лягушку.
Я слышала, что, будучи слаб грудью, он пил в Карлсбаде шпрудель, и оттого получил чахотку и умер. А наш Иван пил ту же воду вместо чаю и макал в нее хлеб. "Что русскому здорово, то немцу смерть".
Вспоминаю еще правителя отцовой канцелярии барона Мериана, Алексея Осиповича Имберга, мелкого чиновника Гольбке, который нам лепил петухов из хлеба, некоего Адабашева и простого казака Степку. Мы его очень любили, а гувернантка наша Вильдермет смешивала его имя со словом "щелка", что нас очень забавляло.
Мы жили также в Пильнице, увеселительном замке саксонского короля (Фридрих Август III), который за приверженность свою к Наполеону находился в заключении.
Мама ездила из Дрездена в Вену к дяде своему князю Андрею Разумовскому. В ее отсутствии мы ходили завтракать к папА, и он нам позволяла пить кофей, что нам было очень приятно, а наш обыкновенный утренний мясной бульон предоставлялся одной бедной женщине, каждое утро за ним приходившей.
В прихожей у папА стояли саксонские солдаты в красных мундирах и в больших меховых шапках. Они были очень красивы и очень с нами ласковы. Недели через две приехала мамА к и привезла нам из Вены прекрасных игрушек, в том числе маленькую пожарную трубу; мы забавлялись, поливая из неё зажжённую бумагу.
Адъютанты папА подарили мне казацкий мундир, и я очень любила надевать его. Мне и теперь удивительно, что мама не запрещала мне этого; потому что по мне было много мальчишечьего. Я всегда играла с братом Василием и с Гойером, сыном одного старого и обременённого семейством саксонского капитана. Сестра моя Александра не любила играть, особливо в шумные игры, до которых я была охотница.
Великая княгиня Екатерина Павловна, сестра Государя, провела три недели в Дрездене. Нас иногда водили к ней играть с ее сыном, принцем Ольденбургским. Они устраивали с моей матерью прогулки верхом. Обе они были искусные наездницы. Великая княгиня садилась на боевого коня моего отца. Этого коня звали Кумберланд.
Позднее его отвезли на покой в Андреевку, деревню, которую мать моя подарила брату моему Василию, когда он женился, а он, к сожалению моему, продал ее Василию Аркадьевичу Кочубею.
Не помню, на пути ли в Саксонию или, возвращаясь оттуда, мы проезжали Куришгаф и собирали янтарь, к великому нашему удовольствию; нас заставляли вырезать из него маленькие крестики.
Однажды мне позволили стрелять из пистолета в комнате, и я весьма этим гордилась; а когда пришлось вырвать мне первый молочной зуб, я храбро перенесла боль, помышляя о том, сколько солдат лишились на войне рук и ног.
Вот еще: однажды после обеда папА отдыхал на диване и, разговаривая с мамА, выхвалял ей какое-то военное действие Наполеона. Я подошла к нему и, скрестив руки, сказала: "Какой же ты русский, коль скоро хвалишь Наполеона!". В то время воздух напоён был нашей военной славой, и при всем моем малолетстве я ею заразилась.
Я позабыла упомянуть, что из Дрездена мы ездили в Веймар, где игрывали с дочерьми великой герцогини Марии Павловны, сестры Государя, Марией и Августой. Я и моя сестра любили больше старшую принцессу. Младшая, Августа, впоследствии сделалась германскою императрицей.
Мои бродячие воспоминания переносят меня в Прагу, где мы жили в замке Градчаны, на двор которого выводились пленные французы. Мы бросали им денег из окна, и эти бедняжки кидались подбирать их. В Праге жил также Жомини, и его дети приходили играть с нами.
Однажды пошли мы гулять в дворцовый сад. Караульным показалось, что наш Иван из пленных французов, и они не пускали его идти за нами. Мамзель Вильдермет начала кричать на них по-немецки, и они послушались ее. В саду был бассейн с водою. Я скакала на деревянной лошади и вздумала помыть ей хвост, но оступилась и упала в воду.
Брат кинулся меня спасать, и я, конечно, утащила бы его за собою, если бы не задержал его Иван, вытащивший и меня всю мокрую. Он на руках донес меня домой. Меня уложили в постель и поили чаем с красным вином. У кроватки моей сели две мои тетки Софья и Зинаида Волконские (мамА не было дома) и принялись читать мне наставления. Это мне надоело, и я прикинулась спящей.
Прежде чем возвращаться в Петербург, мы съездили в Вену на конгресс (1815), где мама устроила праздник для дяди своего князя Андрея Разумовского. В молодости своей она любила этого дядю больше, нежели других. У нее были прекрасные зубы, кроме одного, который вырос вкось; в угоду дяде она велела его вырвать, хотя он был совсем здоровый.
Венское помещение у нас было тесное, но праздник удался отлично. Играли между прочими шуточную оперу "Чудесную Кошку", в которой женщина превращалась в кошку, а кошка в женщину. Конечно, нас не пускали на представление; но я помню, как готовились к нему.
Граф Станислав Потоцкий, высокий и тучный, играл роль мышонка, для чего одет был в серый халат. Мы несколько раз ездили в Шёнбрунн и видели там маленького римского короля, сына Наполеона, несчастную жертву проклятой политики, которую я ненавижу.
Дядя мой, князь Петр Михайлович Волконский очень часто обедал у нас в Вене. Однажды он уговаривал мамА поехать в маскарад. МамА не согласилась; но когда он уехал, она послала достать два домино для себя и для мамзель Вильдермет, и обе они бесили князя, рассказывая ему на маскараде такие о нем подробности, которые могли быть известны только самым близким к нему людям.
Помню еще, что однажды, привезённые во дворец к нашей бабушке княгине Волконской, мы видели австрийскую императрицу (Мария Людовика Моденская). Ее несли по лестнице: от слабости она не могла ходить.
Ну, теперь пора в Петербург! Мне было тогда 7,5 лет. Наши родные нас ближе узнали и находили, что брат мой хорош собою.
Вспоминаю про теток моих Уварову и Кочубей (двоюродную сестру моей матери), бабушек Загряжскую и графиню Апраксину (мою крестную мать), дедушку графа Петра Разумовского, который звал меня "Татарвой". Из окон его дома смотрели мы, как проходило персидское начальство со слонами. Они привыкли к пескам Африки, и плохо им приходилось на петербургской мостовой, в кожаных больших сапогах.
По воскресеньям родные собирались то у нас, то у Волконских, и всякий раз бывали у нас вафли; но у нас давали их нам по одной, а у Волконских по две. Однажды мы играли у них с детьми папиной сестры, Алиной, Дмитрием и Григорием "в путешествие по морю". Корабль устроен был из стульев.
Князь Волконский пришел посмотреть на нас и, узнав, что "мы на море", велел принести железных листов, которые клались перед печкою во время топки; у нас сделалась "буря с громовыми ударами", и стулья полетели врозь, в знак кораблекрушения.
Гувернанткой у них была Цецилия Вильдермет, сестра нашей Виктории Вильдермет (третья из этих швейцарок, Маргарита, была гувернанткой императрицы Александры Федоровны и приятельницей Жуковского).
Пасху 1816 года мы провели в Петербурге, где, я помню, мы ходили к Волконским катать яйца, а Алина и сестра моя Александра давали нам поиграть в свои прекрасные парижские куклы, в которые сами они не играли и держали их на запоре. В Петербурге была тогда мамина приятельница графиня Марья Артемьевна Воронцова, у которой воспитывалась маленькая родственница ее Анета Станкер; мать этой Станкер была сродни поэту Пушкину.
Мы ездили в Кронштадт, где останавливались у родственников Имберга. Ждали какого-то важного англичанина: император Александр принимал его в Кронштадте, ради чего все суда украсились флагами, и матросы разместились на палубах. Мы были на адмиральском корабле и сидели в большой каюте, и когда загремели пушки всего флота, сестра моя и дочь адмирала страшно перепугались. Картины попадали со стен. Этот переполох мне очень понравился.
Весной 1816 года перебрались мы в Москву и жили в Лефортове, откуда по воскресеньями ездили к бабушке графине Варваре Петровне (здесь по матери), в её доме с крытым балконом на Маросейке с церковью и, кажется, с садом. У неё жило множество народу. Мы у нее танцевали, а когда отправлялись назад, то нам в карету клали астраханских арбузов, винограду, печенья и пр., и мы говорили, что если бы заблудились во время нашего долгого переезда, то было бы, чем кормиться в течение нескольких дней.
12 сентября 1816 года родилась сестра моя Елизавета. Это было за два дня до нашего возвращения из Нового Иерусалима, куда мы ездили с мамзель Вильдермет и учителем моего брата немцем Аккерманом и где видели большую церковь, статую Спасителя, башню Никона с его каменной постелью и таким же изголовьем, его рясу и посох.
Когда папА сказал мне, что Бог нам дал маленькую сестрицу, я спросила его: "А мамА уже знает об этом?". Крестил сестру тот же священник, как брата Василия и меня, досадно, что я позабыла его имя. Он тогда служил в Петровском-Разумовском, принадлежавшем моему деду-дяде графу Льву Кирилловичу Разумовскому, и отказался повенчать его с княгиней Голицыной, которая развелась со своим мужем.
Этот честный пастырь предпочел лишиться выгодного места сделке со своею совестью. Сам граф оплакивал свой поступок и говорил моей матери, что чувствует свой грех.
ПапА назначен был Малороссийским генерал-губернатором. Позднею осенью поехали мы в Полтаву. В Серпухове задержка была на целую неделю. Ока еще не стала, и по ней шли льдины. Чтобы занять нас, мама приказала, чтобы мы поочередно мели и прибирали комнаты, что меня очень забавляло.
В Туле Имберг повел нас в железную лавку при гостинице, накупил разных стальных вещей и устроил на них лотерею, к великой нашей забаве. Перед Лубнами, которые славились своею аптекой, живописными местоположением и монастырем с мощами св. Афанасия, Новиков, начальник канцелярии моего отца, ехавший в одних с ним санях, подошел к нашему возку и сказал, что сани опрокинулись, папА ушибся и находится на ямском дворе.
Мама поспешила к нему, и он почти не узнал ее: так силен был толчок. По этому случаю мы пробыли несколько времени в Лубнах у аптекаря Деля. На пути в Полтаву мамзель Вильдермет заставляла нас учить наизусть стихи, сочиненные Аккерманом к именинами нашей матери.
Генерал-губернаторский дом в Полтаве на площади, окружённой казенными зданиями с памятником Петру I-му посередине. По приказанию Государя папА высадил деревьев вокруг этого памятника, и они так принялись, что выросла целая рощица.
Когда мы приехали, в генерал-губернаторском доме почти не было мебели; привезли нашу, а полтавские стулья были так высоки и неуклюжи, что я с трудом на них взлезала. С обозом из нашего петербургского дома на Мойке (которую позднее называла я "неумойкой" по ее загрязненности) пришла и моя кукла; я очень ей обрадовалась и на веревке возила ее по комнатам.
4 декабря, в именины мамА, играли мы на сцене, устроенной в большой зале, сочинение Аккермана. Брат был "гением", сестра и я дочерьми "невидимой благотворительницы", Адольф Гойер, - "мальчика, говорившего нам про добрые дела нашей матери". "Гений" ударил палочкой по стоявшей на возвышении вазе, и оттуда показалось пламя: налитый в вазу спирт зажжен был спрятавшимся за возвышением нашими слугой Францем, который приехал с нами из Саксонии.
На Рождество мамА устроила нам прекрасную елку. Франц и тут отличился, и я пришла в такой восторг, что бросилась к мамА на шею. Сестра и брат остолбенели от удивления, а мамА сказала: "Всегда узнаешь, как скоро Варинька чем обрадована".
О Франце помню еще, что он представлял Наполеона в треугольной шляпе и с руками сжатыми крестом. Однажды вечером мамА пришла в комнату, где спали я, сестра моя и мамзель Вильдермет. Ей показалось, что в комнате угарно, и она приказала перенести нас через несколько комнат в гостиную.
Чтобы не будить меня, мамА понесла меня на руках, хотя мне было уже 9 лет от роду, и пока приготовляли мне постель, держала меня на коленях. Впросонках, наклонила я голову к ней на грудь, и мне это было так отрадно, что долго, долго вспоминала я тогдашнее восхитительное ощущение.
В 1817 году мы ездили в Почеп, имение дедушки Разумовского, навстречу малютки моей сестры Елизаветы, которая из опасения зимнего пути оставлена была у бабушки в Москве и теперь ехала оттуда с целым двором. При ней были: доктор Пицатти, хожалка Марья Антоновна, пользовавшаяся полным доверием нашей матери, няня, кормилица (крестьянка села Горенок) Анна Севастьяновна Шишова, прачка Марина, вышедшая потом замуж за повари Маслова, который сопровождал нашего отца во всех его походах, кучер Анисим и Егор, Лаврушка и еще кто-то, не помню.
На пути в Почеп мы останавливались в Батурине, столице последнего малороссийского гетмана, моего прадеда графа Кирилла Григорьевича Разумовского, отец которого был простой казак. Мне очень приятно, что прадедушка на память о том держал у себя в кабинете и шкапу плетку, которой он погонял волов.
На лето мамА наняла близ Полтавы хутор Яковцы на реке Ворскле; а потом купила для летнего житья дом с садом и расширила эту дачу, прикупив земли у соседей. Местоположение там живописное. На возвышенном лугу между двумя садами воздвигся другой, очень просторный дом с большим двором и с фруктовым садом внизу, где росли превосходные яблоки и груши. Сколько раз сбегала я туда, по весьма значительной круче!
МамА перевезла туда из Москвы школу, которая заведена была на ее счет и во время нашествия французов перевозилась в Воронцово, оттуда в Никольское, нижегородскую деревню моего отца, потом опять в Москву. Школа была на 8 девочек.
Раз, забежав одна в самый конец сада, услышала я раздирающий вопль ребенка: его секли за садом. Я вскарабкалась на пригорок и что было моей мочи закричала: "Перестаньте бить, я полицмейстер и сейчас приду!".
ПапА ездил тогда в Москву, где родился будущий император Александр II-й.
В 1819 году мама уехала в Петербург с сестрою и мамзель Вильдермет. В отсутствии мамА меня рано отсылали спать. На меня нападал иногда страх, особенно в то время, когда привозили к папА делателей фальшивых ассигнаций. Император Александр поручил моему отцу отыскивать их повсюду; захваченного привозили в генерал-губернаторский дом, и всякий раз ночью.
Окна комнаты, где я спала одна, выходили на двор и, заслышав стук почтовой телеги, которая подъезжала к дверям канцелярии, находившейся надо мною, я тотчас вскакивала с постели, взбиралась на окно, отворяла форточку и глядела, как сходил с телеги жандарм, и потом несчастный в кандалах и с мешком на лице. Дрожь пронимала меня.
Вследствие сделанных открытий, ассигнации выпущены были иного образца. У одной богачки Базилевской хранился в кладовой целый сундук с ассигнациями, и когда пришлось менять на новые, множество их оказалось сгнившими от старости. После того она хранила ассигнации у себя в спальне под постелью.
По возникавшим подозрениям отец мой посылал на розыски своих адъютантов или доверенных чиновников. Однажды такое неприятное поручение выпало на долю Имберга. МамА отпустила с ним сахару, чаю и печенья, сказав, чтоб "он не пил другой воды, кроме принесенной его слугою из колодца, и отнюдь ничего не ел на станциях".
Вот разгадка этих предосторожностей. Перед тем, посылаем, был адъютант моего отца Панин, прекрасный человек; его отравили чаем на одной из почтовых станций. Усевшись в телеге, он почувствовал себя дурно, и его стало рвать; но он сохранил довольно присутствия духа и приказал слуге своему слить вырванное в бутылку и, запечатав вместе с бумагами, ехать назад в Полтаву.
По расследованию оказалось, что несчастный Панин проглотил мышьяк. Кончина его всех напугала. ПапА, очень жалел его, равно как и дядя мой князь Сергей Григорьевич Волконский, часто приезжавший в Полтаву (он тогда командовал полком в Сумах). Все любили молодого Панина.
Пока мать моя была в Петербурге, к нам в Полтаву приезжала тетушка княгиня Зинаида Волконская с сыном своими Александром. Ему было 7 лет, и он одет был по-черкесски.
Уроки наши шли своим чередом. Г-н Гауптман (Мориц) учил нас музыке; иногда я просила его сократить урок, он всегда соглашался, и за это я вскакивала к нему верхом на спину. Он был великий музыкант и пользовался известностью в Германии, но у нас в семье никто не любил музыки.
Танцами и рисованию учил Дмитрий Александрович Шпицмейстер. Уроки истории, географии и арифметики давала нам мамзели Вильдермет, а Закону Божию учила мама, а потом, весьма ученый, архимандрит Сильвестр. Он жил у своего родственника прокурора Горбовского, и однажды, когда я его спросила, что такое прокурор, он положили палец себе на клали и отвечал: "око правительства".
Мы очень любили этого архимандрита и посылали ему целые корзины с овощами и цветами из наших собственных посадок. Иногда он приходил гулять к нам в сад, и мы бывали этому очень рады. При всей моей живости я любила прислушиваться к речам взрослых людей.
В самое первое время нашей полтавской жизни учил нас Иван Никитич Зозулин, инспектор гимназии, человек превосходный, простосердечный и знающий. Мы от него занялись всем понемногу: грамматикой, русской историей, географией, даже физикой и естествознанием. Он благоговел перед мирозданием, любил в нем все, даже насекомых.
Иван Никитич обыкновенно ложился спать в 9 часов вечера и любил, чтобы сын оправлял на нем одеяло. Сын вырос и всякий день к 9-ти часам непременно возвращался домой и оправлял отцу одеяло. С какой любовью говаривал он о своем небольшом садике, об усыпанных песком дорожках, о своих посадках!
Много лет спустя была я в Полтаве, и Зозулин пришел ко мне с тремя своими дочерьми. Вспоминая про покойного моего отца, я прослезилась, а Зозулин сталь перебирать губами (что обыкновенно делал, будучи чем-нибудь растроган) и все только повторял: "Варвара Николаевна! Варвара Николаевна!".
Другие публикации:
- Трудно было ему успокоиться при мысли, что он получил пощечину, хотя и от отца (Из воспоминаний княжны Варвары Николаевны Репниной-Волконской)
- В Риме Гоголь часто к нам ходил и был очень забавен (Из воспоминаний княжны Варвары Николаевны Репниной-Волконской)