Окончание военного дневника полковника Наркиза Антоновича Обнинского
18 апреля 1856, среда. Перекоп. Глупый город, глупая гостиница и состязание со станционным смотрителем; моя победа и освобождение шести прапоров, ожидавших лошадей двое суток. На следующей станции драгунские офицеры провожали своего корпусного командира генерала Врангеля (Егор Петрович).
Их было 40 человек, все верхами; в середине карета шестеркой: крыльцо усыпано тюльпанами, и в комнате на столе целая батарея шампанского. Здесь же я имел приятную встречу с генерал-адъютантом графом Ржевуским (Адам Адамович), которого не видал более 20 лет. Он познакомил меня с генералом Врангелем, мы выпили шампанского и разъехались в разные стороны.
4 мая 1856. Николаев. Здесь я, между прочим, познакомился с моряком Владимиром Бутаковым и адъютантом Корнилова (Григорий Иванович Железнов (спс. Никита Корнеев)). Заношу в свой дневник один любопытный рассказ.
Адъютант Корнилова был послан на Кавказ с депешами, купил там шашку и, возвратившись, показывал ее Корнилову (Владимир Алексеевич).
- Что вы заплатили за нее?
- 30 рублей.
- Очень дешево, клинок чудесный.
- А потому эта шашка досталась мне дешево, что ее никто покупать не хотел.
- Отчего?
- Про эту шашку идет нехорошая слава: говорят, что кто ее наденет в сражение, тот непременно будет убит; я этому не верю и купил шашку.
Пароход "Владимир" отправлялся в море, и адъютант попросился участвовать в экспедиции. Первым картечным выстрелом с турецкого парохода носитель роковой шашки был убит.
Корнилов очень жалел своего адъютанта и велел доставить себе его шашку. Все окружавшие упрашивали Корнилова не брать несчастную шашку, но он сказал: "вероятно, никто из вас не верит, чтобы шашка могла притягивать смерть, и я этому не верю", надел шашку на себя, и в первом последовавшем сражении ядро оторвало ему ногу, ту самую, у которой висела шашка, и ее перебило по полам.
Оба кусочка переломленного чудесного клинка хранятся теперь у вдовы Корнилова.
10 мая 1856, четверг. В 4 часа после обеда я выехал из Николаева догонять дружину и в сопровождении полковника Греве прибыл в Херсон. Там в прекрасной гостинице Куруты мы ужинали; в 12 часов зала наполнилась множеством офицеров, собравшихся поужинать после театра. Завязался неизбежный спор об игре актрисы Гусевой.
Мы послушали и пошли спать, потому что, уже один отчаянного вида гусар сказал другому "я тебя уничтожу, как эту пробку" и дал ей очень внушительный щелчок. Выезжая из гостиницы поутру, вдруг слышу за собою голос: "Бельбек, Обнинский!". Оглянулся – стоит на крыльце с распростертыми объятиями генерал Ушаков (Александр Клеонакович).
Я очень ему обрадовался, и мы вспомнили "нашу адскую жизнь на Бельбеке"; он едет в Варшаву к дочерям своим, который воспитываются там в институте.
12 мая 1856, суббота. Мелитополь. Здесь я явился к начальнику Калужского ополчения, генерал-адъютанту Бетанкуру (Альфонс Августинович), пообедал в гостинице с Дмитрием Михайловичем Челищевым, который при нем опять адъютантом, и к вечеру нагнал дружину в деревеньке Акерман. Хозяин мой, богатый ногаец с серебряною медалью на шее, вошел в комнату, положил обе руки на живот и сказал:
- Поздравляю, бачка, с приезд - ваша нога для нас счастье, - постоял немного и ушел.
13 мая 1856, воскресенье. Тигервейде, прусская колония. Это - рай земной, устроенный немцами в 30 лет среди ногайской пустыни; тенистые аллеи, веселые рощи, бульвары, цветники; все это прелестно возделано и содержится в щегольской чистоте.
На походе мы прошли одну подобную же немецкую колонию; вышел немец и запросил всех офицеров к себе позавтракать; большой дом, все строения каменные, крыты черепицей, все выкрашено, вылакировано, чистота всюду баснословная; но, когда я из залы увидал целое поле тюльпанов, то ахнул от удивления; хозяйка тотчас же взяла сама лопату, выкопала несколько тюльпанов с луковицами, и я их везу с собою.
Кроме лесов, трудолюбивый немец развел здесь и шелковичные деревья; мой хозяин выделывает ежегодно по 14 пудов шелку. Вечером три хозяйские дочери надели соломенные шляпы с лентами и отправились доить коров. Потом вся семья чинно уселась в сенях вокруг большего стола; подали кофе пополам с рожью и отварной картофель с маслом: это их обычный ужин. Здесь нам дневка.
18 мая 1856, среда. Новая Григорьевка - деревня, растянутая в пятиверстном пространстве, две церкви; население хохлы; живут бедно. Здесь нам назначен карантин на 40 дней, приказано принять "меры очищения", ратников разместить попросторнее, проветривать воздухом и очищать водою. Это дешево, полезно и, сверх того, кстати: об лекарствах не упомянуто ни слова, в дружине нет даже слабительного; добрый доктор наш Якубовский не знает, что и делать; на беду и сам заболел лихорадкой. Моя квартира чистенькая, но пол глиняный, отчего ногам всегда холодно.
19 мая 1856, суббота. В дружине Загоскина, который стоит от нас в 12 верстах, застрелился молодой доктор. Он кончил университет с двумя золотыми медалями и искал работы пообширнее той, какая была ему поручена, роптал и жаловался; за 5 дней до смерти он еще раз попробовал упросить начальство, но получил в ответ обычное назидание "оставайтесь при дружине, исполните сперва это поручение, а там посмотрим".
Бедняга заплакал и через 5 дней застрелился.
26 мая 1856, суббота. Утром прошёл дождик. Вчера вечером Енькодаровский совсем собрался умирать: написал мне письмо, до того несвязное, до того видимо слабеющей рукой, что я крайне встревожился. Человек он хороший и офицер усердный: просит поскорее принять от него казённые деньги. Офицеры исполнили это дело, к полуночи возвратились; все в целости и порядке.
27 мая 1856, воскресенье. Енько еще жив. Он до того предан служебному долгу своему, что и в бреду то и дело твердит: "на 10 человек круп... по четверти гарнца, запиши 5 рублей" и т. п. Сегодня, исполняя высочайшее повеление, я опрашивал ратников, не пожелает ли кто остаться на службе на 25 лет? Но желающих не оказалось, да и вряд ли из всех 300 тысяч ополчения выищутся хотя бы трое таких желателей.
3 июня 1856, воскресенье. В Григорьевке есть речка и колодцы, и вода хорошая; но все это запущено и загажено, колодцы ничем не обложены: хохлы ленивы и беспечны, а по отношению к воде, хуже татар. Последним надо отдать справедливость: никто не умеет пользоваться этим даром Божиим, так как это делает магометанин. В пустыне, без всякого жилья, на пространстве 50 верст кругом, стоит колодезь; он тщательно обложен диким, гладко обтёсанным камнем, сверху карниз, вделан кран, под ним такое же гладко выточенное корытце; вода бежит день и ночь, чистая как кристалл. Сооружение чтится, как святыня.
Заведи такой колодезь у нас, и с первого же дня вывернули бы кран, или украли корытце.
8 июня 1856, пятница. Я ездил в степь. Ничто не сравнится с прелестью степного пейзажа в тихий июньский вечер. Простор и тишина кругом; на 5 верст слышен голос человека, а птиц, куликов, больших и маленьких серых и пестрых - целые стада. Поутру, на заре, говорят, еще лучше.
Из Бельбека вышли мы 14 апреля, а теперь уже половина лета! 40 дней у нас оттягали даром этой стоянкой, ради мнимого оздоровления дружины.
15 июня 1856. Деревня Богань. Отсюда и до городка Орехова на протяжении 35 верст тянется одна сплошная деревня, или, лучше сказать, множество соединенных сел, различаемых только по церквам, да по названиям; посередине течет в овраге ручей, отделяющий Таврическую губернию от Екатеринославской.
Церкви старые, деревянные и бедные, но попы живут богато. Сегодня прибыл в дружину доктор Якубовский, но это тень прежнего Якубовского: до того изменила его крымская лихорадка. Он говорил мне, что на прошлой неделе, когда был кризис его болезни, он до того измучился, что хотел зарезаться; но доктор, лечивший его, не отходил от него ни на минуту, даже ночью, и тем предотвратил исполнение задуманного.
19 июня 1856, вторник. Деревня Алеевка, помещик тоже Алеев, молодой и очень любезный человек, явился к нам, пригласил к себе, а за ужином рассказал замечательный трагический случай в соседнем имении помещика Бобича, брата его жены.
"Бобич имел у себя обезьяну; однажды бабы обмазывали дом его белой глиной, как это водится в Малороссии, перед праздниками; они принесли с собою грудных детей, которых между делом и кормили грудью.
Обезьяна все это присматривала; одна из баб ради потехи мазнула обезьяну щеткой по морде; обезьяна, обтерев лапками свою морду, схватила одного из спелёнатых ребятишек, взобралась с ним на балкон, с балкона на крышку и начала катать по ней спелёнатого малютку, как колоду; заберется с ним на самый верх крыши, выпустит и, когда он, как колодочка подкатится к навесу, в два прыжка подхватит его и опять наверх; к ужасу оторопевших баб она успела проделать это несколько раз, пока сбежавшийся народ не подставил лестницу; взобрались на крышу с палкой, но обезьяна, схватив ребенка, спряталась с ним за трубу, прогрызла темя, выцарапала мозг и бросила...
Обезьяну застрелили; помещик был отдан под суд и дорого поплатился, чтобы выкарабкаться из беды".
24 июня 1856. Деревня Елизаветовка. При переходе жара была невыносимая. Мой сегодняшний хозяин, очень зажиточный хохол, не знает фамилии своего помещика, живущего в 30 верстах отсюда, как называется деревня, в которой живет 52 года безвыездно, - "не то Елизаветовка, не то Татарка, не то Надежевка... та швидше буде, що Надежевка", не знает, как называется и речка, протекающая у его огорода.
29 июня 1856, пятница. Сегодня в деревне Перещепиной мы с 15 офицерами и доктором отпраздновали день Петрушиных именин. Хозяин мой, старый высокий хохол с белой бородой и приятным лицом, имеет семью в 20 душ и 5 борзых собак, за одну из которых заплатил будто бы 50 целковых, большой враль и хвастун; уверяет, что в молодости перепрыгивал через лошадь.
Я ему подарил бутылку мадеры за здоровье именинника. Он ее поднял высоко и сказал:
- Давай Бог, щоб ваш сын вырос от такой большой, и разумний був як граф Киселев.
- Почему же, как Киселев?
- А я с ним разговаривал.
- Где?
- Я ходил головою четыре года.
- Как же ты не задохся, четыре года ходивши вверх ногами?
Хохол немного помолчал и сказал: "Бачь, куда стреляе! Я був волостным головою, а не тое щоб вверх ногами ходив, що я дурень, абож комедиян!".
Он имеет почетный кафтан с галунами и медаль земледельческой выставки за барана.
8 июля 1856. Разумная, Белгородского уезда, имение сестры Аполины. Здесь свиделся я с женой и детьми, выехавшими ко мне навстречу. После годовой разлуки Бог позволил мне увидеть их здоровыми.
20 августа 1856. Деревня Михнево. Бабок и мужичков уже много при дружине: приехали встречать своих! В селе Семейкине, имении покойника Рахманова, вдова его угощала роту, которою он командовал.
21 августа 1856. Малый Ярославец. Женщины и ребятишки из местных мещан встретили дружину в деревне Немцовой. Вслед за этим авангардом показались шляпы и шляпки, а вскоре толпа так увеличилась, что ни меня, ни уцелевших остатков дружины моей вовсе не было видно.
Шествие уподоблялось крестному ходу; ратники, вытесненные из рядов, шли об руку со своими женами, прикусывая принесённые ватрушки; часто раздавались и крики: "батюшка, родимой мой, на что ты меня покинул" (все это, впрочем, в порядке вещей).
Наконец показались иконы, городничий и голова с хлебом солью, началось молебствие; я, офицеры, моя лошадь буквально были засыпаны целым дождем цветов и букетов; рукопожатиям и поздравлениям не было конца.
Я был глубоко тронут, ибо знаю, что радость добрых людей не была притворной: все поднялось за город само собой, все делалось и говорилось от души. До 27-го ратники мои пропьянствовали в М. Ярославце, а мы приготовляли дела и вещи к сдаче.
27-го, собрав Малоярославецкую дружину на площади против монумента, я простился с ратниками, роздал им экономические деньги и билеты и передал их на руки исправнику.
28-го августа мы с Нилом Михайловичем (прочие офицеры уже разъехались по домам) проводили Боровскую дружину до Боровска. У монастыря архимандрит Никодим со всеми своими старцами встретил нас, отслужил молебен и благословил.
В Боровске городничий с квартальными ожидали нас у заставы. За ними протопоп с молебствием и проповедью, а после того угощение на площади для ратников: столы, покрытые калачами и нарезанной говядиной. "Пожалуйте-с, прикажите ратникам закусить-с, город жертвует-с". Федор Сергеевич Щукин (предводитель дворянства) угостил нас обедом.
После обеда в 4 часа мы отправились с крестным ходом проводить дружинную икону до Пафнутьева монастыря. На половине дороги встретил нас почтеннейший архимандрит Геннадий со всей монашествующей братией. Ратники, прощаясь со святой Покровительницей своей, плакали; прослезились и все присутствовавшие... Аминь!