Родной берег 87
Таисья не хотела отпускать от себя сына ни на минуту. Она даже не помышляла идти на работу, боялась возвратиться вновь в пустую квартиру. Ей очень хотелось вновь и вновь слышать сыновий голос, его рассказ, подробно обо всем расспросить. Она интересовалась деталями. Задавала вопросы о Насте и бабке Марфе.
- Настенька уже взрослая стала. Витя расскажи, какая она?
Витька хмурился, рассказывал. И о бабке Марфе, которая встретилась на пути, и о Мурманске, и дяде Павле. Только о болезни Витя молчал. Да и когда речь заходила о Насте, разговор старался перевести в другое русло.
- А теперь расскажи о вас. Я же тоже ничего не знаю, - просил он.
- Так я же уже говорила. Папе дали повестку почти сразу, он ушел. Лето в 41-ом мы еще прожили терпимо. Оставались какие-то продукты. А потом стало совсем плохо. Остальное ты знаешь.
- А Саша с Лизой?
- Я долго их искала в Ленинграде. Обошла все больницы, детские дома. Один доктор сказал, что был такой Саша Денисов. И Лиза была. Я тогда принесла фотокарточку, доктор признал мальчонку. Я обрадовалась, ходила счастливая. Авдотья с Митрофаном собрали меня в дорогу. Хотя, какие там сборы. Валенки подшитые, да платок теплый. Да это было и не важно. Я на том берегу Ладоги нашла женщину, через которую проходили дети. Она сказала, что ребятишек везли до станции, а там – на поезд. Ну и я на поезд. Помню, вьюжным днем сошла на станции. Отыскала сразу детский дом. В нем наших детей не оказалось.
Таисья замолчала, видимо вспоминая то отчаяние, которое накрыло ее тогда. Тяжело вздохнула.
- Директор, Алла Витальевна… хорошая женщина. Она меня пожалела, ты бы видел, как я тогда выглядела. Кожа да кости. Алла Витальевна отнеслась ко мне с пониманием. Говорит, что их детский дом – как перевалочный пункт. Детей везли и везли, особенно в 41-ом и в 42-ом. Говорит, мы многих принимали, потом отправляли дальше. Приходили разнарядки. Главное было спасти детей. Она меня тогда отговаривала от дальнейшей поездки, да только не могла я вернуться домой без Саши и Лизы. Не послушала, поехала дальше. Сходила на станциях, шла в детский дом. Ты бы видел эти детские глаза. Они смотрят на тебя с надеждой и тоской. А ты не можешь ничего сделать. Я как представлю, что мои малыши так же смотрят, сердце переставало биться. Страшно становилось, больно. Много где я побывала. Только детей моих нигде не было. Мне тогда в одном месте сказали, что километрах в семи от станции в поселке детский дом есть. Я пошла. А в снегу ногу не вытащишь. А я голодная, обессилела совсем. Ткнулась прямо с сугроб и лежу. Не в силах больше шевелить ни рукой, ни ногой. Замерзла бы, да мужик на лошади ехал. Подобрал меня, привез домой. Отогрели с женой. Только кормить -то меня нечем. Сами голодали. И все равно последним делились. Сходила я в тот детдом, а там ни Саши, ни Лизы. Поняла, что дальше искать не смогу, иначе концы отдам. Ослабла сильно. Довез меня тогда дядя Петя до станции, на поезд посадил, вернулась я домой.
- Значит, когда мы с Настей приходили, ты детей искала.
- Разминулась с вами. Кабы знать…
Она замолчала, опустив голову. Витька смотрел на её бледное, словно восковое, лицо и чувствовал, как сжимается его сердце.
Таисья горько улыбнулась, но взгляд её оставался далёким.
— Вернулась домой еле живая. Думала, конец. Но опять Авдотья и Митрофан выходили. В долгу я перед ними. В неоплатном. Выжила, поднялась. По весне стали с ними огород копать, сажать картошку да лук. Я на овощную базу устроилась работать. В город грузы шли нескончаемо. Да только надо было еще больше. Люди -то все оголодали, ходили, сонные, бледные, безжизненные. Но всё-равно дышали. И я за жизнь цеплялась. Знала, что дети младшие живы. За вас с Настей душа наизнанку выворачивалась. Переживала сильно, но надеялась. На базе нам паек небольшой дают, денег немного. Иногда мы с Олеськой картошину спрячем. Или морковину своруем. Олеся такая же, как и я. Но с ней дочка. Она ее в блокаду сберегла. Вот так и живем. Представь, мы с Олесей иногда даже смеялись… странно, да? Смеялись.
Она глубоко вздохнула, в голосе зазвучала тревога.
— А вы? Как вы с Настей жили? Вас не обижали в детдоме?
— Нет, мам, — заверил Витя. — Не обижали. Мы хорошо жили. Сочи не бомбiли, было спокойно. И кормили хорошо, особенно летом. Я в порт ходил. Меня не прогоняли. Я разгружать ящики помогал. Меня даже с катеров и барж не прогоняли. Я в море просился, но меня не брали. Там наши судна бомбiли сильно. Мне за работу консервы давали. Нет, в детдоме хорошо было. Но хотелось домой. К тебе. А когда мы приехали и поняли, что вас нет, в Мурманск, к дяде Паше, поехали. Его перед самой воiной туда направили. Только там очень холодно, даже летом без телогрейки нельзя. Да мне учиться надо.
- А куда ты хочешь, сынок?
- Морским капитаном хочу быть, в мореходное пойду.
Глаза Таисьи наполнились слезами, она сдерживалась из последних сил. Таисья молчала, но её лицо говорило больше слов. Она смотрела на сына, Витька видел в её глазах и боль, и радость.
Мать прижалась к плечу сына. Осенний свет, отбрасывая блики на стены, наполнил комнату редким чувством умиротворения.