В Баку переход просто осени в позднюю осень, в предзимье с холодными дождями и чудовищной силы ветрами, всегда внезапен, словно ночной выстрел. Вчера еще радовали глаз «багрец и золото» городских парков и садов, а утром деревья уже обобраны до нитки бандитским ветром хазри.
Каждый год, когда наступала осень, я тянул до последнего, не желая влезать в теплые одежды. Мама ругалась, что у меня слабое горло, будет ангина, если не оденусь соответственно, заложит нос – в общем, все, что обычно говорят мамы. Но всегда так не хотелось расставаться – сперва с летом, а потом с мягко наплывавшей на наши мяхялля ранней осенью, когда по наказу мамы я взбирался по стремянке и оборачивал кусками марли тяжелые грозди винограда сорта «белый шаны» на талваре. Их оставляли до первых холодов: к тому времени ягоды подвяливались, но сохраняли свою удлиненную форму с шафранного тона каплей солнца внутри. Я же их и срезал, прежде чем виноградины превращались в сморщенные изюмины. В том-то и была вся прелесть: выложить на нарядное большое блюдо, привезенное папой из Бухары, грозди винограда и подать на стол, когда лето уже отшумело.
Тепло держалось в Баку, бывало, до самого конца октября, иной раз заступая в ноябрь. Стояли сухие солнечные дни, и осень можно было спутать с весной. Еще в это время под кровати, где темно и прохладно, закатывали десятки арбузов и дынь – они иногда сохранялись аж до нового года. Дыни были в оплетке: папа покупал на хранение исключительно туркменские, сладкие до зуболомности. Понизив голос, говорил торжественно: «Дыни из Чарджоу» – будто давал характеристику на присуждение ордена.
Папа наш вообще был человек ответственный, все делал очень основательно, чему и меня учил, но вот с починкой крыши нашего дома в тот год сплоховал. Плоские крыши старых домов в «верхнем городе» заливали киром – смесью битума с песком. Делалось это для того, чтобы крыши в сезон дождей не протекали. Мама в то лето, помню, все твердила отцу, что кир надо менять, четыре года уже не меняли, скоро польют дожди… Но папа тянул, поскольку, по моим наблюдениям, процедуру эту недолюбливал. А я, наоборот, обожал все, связанное с крышей нашего дома, гонял там голубей по мягкому от жары киру. Наверное, от тех гонок он и изнашивался раньше времени.
Двое закопченных почти до черноты мужиков-кирщиков отдирали серые от пыли старые пласты кира и бросали с крыши на улицу, те шлепались на землю со звуком гигантской мухобойки. Эти пласты подбирал и кидал в большой черный чан третий рабочий. Под чаном потрескивали дрова – в нем, булькая и пузырясь, кипел кир. Клубами поднимался дым, тянулся над мяхялля, распространяя нефтяной запах, который иногда вновь начинает щекотать нос, когда я вспоминаю Баку своего детства, потому что он был тем самым «дымом Отечества», который «нам сладок и приятен». Потом такой же закопченный, лишь глаза блестели, человек внизу цеплял ведра с кипящим киром к веревке с крюком, скрипело колесо блока, ведра ползли вверх, где дымящимся варевом заново заливали оголенную крышу.
В то лето все это с крышей нашего дома проделано не было, и она потекла при первом же сильном дожде. Как всегда, непогода наступила внезапно. Бандитский хазри принес с Каспия на Приморский бульвар соленую морось, сбив с полетного маршрута больших, возмущенно горланящих чаек.
О бакинских ветрах можно слагать баллады, поэмы и легенды. Бакинский ветер – самый настоящий и абсолютно самодостаточный катаклизм. Нашим фирменным хазри и дующим в обратном направлении гилаваром обтесаны углы домов, все старые камни в Ичери шехер. Ветер, особенно в ноябре-декабре, пронизывает человека до самой последней косточки, до спазмов головного мозга, не дает продвигаться вперед, когда дует навстречу, делает «пьяной» походку, когда бьет сбоку. Тогда представляется, что девушка из знаменитой бакинской легенды вовсе не бросилась вниз с Девичьей башни – ее просто сдул оттуда хазри. На особенно сильный хазри можно лечь – он держит. В детстве я придумал такую игру. Мы с товарищем брали лист фанеры, он назывался «дикт», примерно 60 x 100 сантиметров, прижимали его к телу спереди и в буквальном смысле ложились на хазри – тело превращалось в некий парус. Побеждал тот, кому ниже удавалось лечь на ветер, чей градус по отношению к земле оказывался меньше. Опасная, кстати, была затея: однажды, когда я достиг почти горизонтального положения, воздушная подушка под диктом вдруг перестала работать, и я пребольно ударился.
Так же внезапно, как начинается, хазри стихает. Огромные серые хазарские волны, бьющие о каменный парапет бульвара, опадают, море успокаивается, оставляя на парапете сторожить тишину нахохлившихся чаек. Где-нибудь в парке долго-долго кружит в воздухе припозднившийся желтый лист, тлеют кучки листвы, подожженные дворниками; что не дотлеет, то сопреет от дождей…
Безответственно не утеплившись, я в том ноябре, уже совсем клонившемся к зиме, возвращаясь из школы, испытал всю ярость небывало свирепого хазри. Результатом моей беспечности стала жесточайшая ангина. А ночью протекла крыша, и с деревянного потолка заструились ручейки ледяной дождевой воды; под них подставили ведра и тазы. Я до сих пор помню звук этих падающих капель. Утром папа поехал в поликлинику и прямо из кабинета забрал и привез на «Победе» врача – участковую, давно пользовавшую всех членов нашей семьи и, по сути, ставшую нашим домашним доктором. Была она русской. Маленькая, полненькая, уже в годах, очень добрая. Звали Лидия, отчество забыл. Зато помню песенку, которую она напевала: про петушка, провалившегося под лед, лечить которого пришел «ученый доктор-гусь». Этот гусь пообещал, что петушок, выпив 15 порошков хины и чаю с малиной, будет здоров. Со мной так быстро не получилось. В Баку моего детства малину заменял кизил. Думаю, что простуженных детей и взрослых и сейчас поят чаем с кизиловым вареньем. Отличное снадобье – проверил на себе. В меня его тогда вливали литрами.
Я провалялся в жару и бреду всю неделю, температура спала только на восьмой день. Добрый доктор навещала меня, пока я не окреп, и все напевала про петушка и лечащего его гуся. Наконец настал день, когда она сказала: «Завтра можешь выйти. Только оденься как следует».
Наутро я вышел на террасу нашего дома, и меня качнуло – то ли от слабости, то ли от восторга: шел снег. Я зажмурился, потом вновь открыл глаза: нет, не почудилось. Большие, невесомые, медленные, как во сне, хлопья ложились на каменные плиты двора, на ступеньки и перила лестницы, спускавшейся с террасы во двор, и лестницы, ведущей со двора на улицу, на талвар виноградника и узловатую лозу, ползшую вверх. Все на глазах покрывалось белоснежным ковром, и стояла такая тишина, что, казалось, было слышно, как хлопья снега опускаются, нанося фантастически прекрасную белизну на весь Божий мир вокруг.
Снег в Баку – явление настолько нечастое, что его можно назвать уникальным. Случались бесснежные зимы по нескольку лет, словно хазри в сговоре с другим суровым ветром с подходящим именем «шайтан» ставил заслон снегу уже на самых дальних подступах к нашему городу. А мы так хотели снега, так ждали настоящей зимы, хотя бы на несколько дней, потому что дольше в Баку она бывает очень редко. Мы тоже хотели кидаться снежками и лепить снежных баб, как мальчишки и девчонки в далекой России, в существование которой в детстве временами я почти не верил. Вслед за мной на террасу вышла мама и почему-то тихо сказала: «Иди, в школу опоздаешь». Я спустился во двор, вышел на улицу, оставляя за собой следы на пороше, и в грудь мне угодил снежок, который бросила соседская девчонка Наиля. Она расхохоталась и побежала вниз, ее алая шапочка и зеленый шарф на белоснежном фоне «звучали» как прелюдия многоцветного карнавала, в который на глазах превращалась наша старая улица Мирзы Фатали.
Читайте еще:
Воспоминания бакинца: бабушкины сказки, или сон в зимнюю ночь
Взятие снежного городка: снег в Баку
Текст: Фархад Агамалиев
Фото: Дмитрий Коротченко